Маримба! - Терентьева Наталия - Страница 42

– Так, это пропустим… – Данилевский махнул рукой. – Ближе к Селедкиной можно?

– Про черные розы рассказывать?

– Не надо. Не было черных роз. Был самый красивый и дорогой букет.

– А про четыре киви и плавленый сырок?

– Нет. Был килограмм киви и всякая полезная еда для кормящих. Про Селедкину лучше давай.

– Так она как раз и смеялась над мамой, потому что мама все время хотела есть, а ей никто еды не приносил, – вставила свое слово Катька.

Данилевский погрустнел.

– Я так и знал. Даже в рассказе про Селедкину главный персонаж – я. Главный отрицательный персонаж.

– Нет, – покачала я головой. – Уже очень давно главный персонаж моей жизни – Катька. Положительно-отрицательно-чудесный.

– Отрица-а-тельный? – обиженно протянула Катька.

– Когда болеешь, Катюнь, только когда болеешь.

– И отцу хамишь! – пристроился тут же Данилевский.

– А в общем, – улыбнулась я, – просто волшебный персонаж.

– В этой связи… – Катька посмотрела на Данилевского, и они подмигнули друг другу.

– Не съесть ли нам по тарелке горохового супчика? – предложил Егор, с воодушевлением потирая руки.

– Знаешь, чем я похожа на тебя, пап?

– Кроме красоты и ума? – разулыбался Данилевский. – Ну, чем еще, дочь моя?

– Я объедаюсь и завираюсь.

Данилевский крякнул, засмеялся. Нахмурился. Встал. Хотел уйти. Сел обратно.

– По супчику, да, пап?

Данилевский вздохнул.

– По супчику. Иди, мам, я тебя поцелую.

– За что? – удивилась я.

– За что, за что… – Егор поднял на меня глаза, в которых когда-то отражался для меня весь мир. И тут же отвел их. – Не скажу, секрет.

Обними меня тихо по имени…

Если бы я знала, что дети – это так здорово, у меня было бы не два диплома о высшем образовании, а трое или четверо детей. Или пятеро. Неужели никто не говорил мне, что дети – самое большое счастье? Говорила бабушка. Но я ей не верила. Она часто повторяла: «Самая большая любовь на свете – это к детям!» А мне казалось, она меня просто воспитывает, так наивно и целенаправленно. В пятнадцать-шестнадцать лет как-то не очень верится, что любовь – это маленькие, плачущие, беспомощные дети. Да и бабушка сама так любила жизнь, яркие наряды, театр… Любила нравиться мужчинам, смеясь, рассказывала, как генералы и их адъютанты ломали копья и судьбы в надежде на бабушкину взаимность. А сидеть с нами, внуками, бабушка не любила, ругалась, если ее заставляли. Поэтому, наверное, я ей не верила и не слушала ее.

Есть красивая, с высокими летящими нотами песня, которую сейчас редко поют – про «прекрасное далеко». Мое прекрасное далеко всегда было где-то впереди, в необозримом неясном будущем. А потом неожиданно переместилось в прошлое. Подросла Катька, и время, когда она была маленькой – бурное, разное, то веселое, то грустное, и стало моим самым прекрасным далеко, щемящим и невозвратным. В него больше никогда не попасть, но оно всегда со мной, в моей душе.

Глядя, как растет Катька, с самого ее первого дня, я узнавала мир заново, совершенно по-другому, я изменилась сама, и жизнь моя изменилась тоже.

Я узнала, что человек сначала начинает понимать – не только речь, а то, что происходит вокруг него, а потом уже учится выражать свои собственные мысли. Что маленький ребенок видит главное. Что есть некая высшая мудрость, простая и ясная, которая доступна сознанию младенца. Потом с годами у многих эта мудрость теряется напрочь, заваленная многочисленными противоречивыми и сомнительными взрослыми истинами, правилами, удобной ложью, вынужденной полуправдой, неточными словами, страхами, заблуждениями.

Редактировать детские высказывания смысла нет. Они хороши, смешны, мудры без вмешательства образованного взрослого.

Когда Катьке было около трех лет, она рассуждала так:

– Мам, ты ребенка когда-то заводила?

– Заводила.

– Меня?

– Тебя.

– А зачем ты теперь на меня ругаешься?

Я услышала, как Катя громко меня зовет из кухни:

– Мама, мама, иди скорей сюда! Иди! Пожалуйста!

Всполошенная, я прибежала на нашу крохотную кухню:

– Что?! Что случилось?

– Помоги мне!

– Что сделать?

Катька стояла, задрав голову, у шкафчика.

– Достань мне дуйшлаг, красный!

– Зачем?

– Чтобы его на голову надеть!

Однажды, придя от бабушки, Катя попросила поесть. Я, слегка удивившись, что малоежка Катя в гостях ела-ела да не наелась, дала ей яблоко и слоеный пирожок – круассанчик.

В следующий раз, придя от бабушки, она уже конкретно спросила меня:

– У вас к’уассан и яблоко есть? – Катька почему-то часто сбивалась в разговоре со мной на множественное число.

– Нет. Ты нормально у бабушки поела. И уже поздно. Ложись.

– Если необеданной спать ложиться, может волк присниться! – мгновенно сочинила Катька.

Лет до семи Катька активно рифмовала мир вокруг себя, всюду слышала рифмы, ритмы, созвучия, потом, увы, перестала. Как будто походила по краешку какого-то другого мира, в который иногда так тянет, из которого приходят образы, слова, неостановимо льющиеся стихи и не-стихи. И остановилась, пока туда не пошла. Осталась в размеренной, а также веселой и праздничной – лично для Катьки – реальности.

Гуляем по полю. Кате уже три с половиной года. Она мне кажется очень большой. Ведь она теперь рассуждает, все понимает, дает оценки. Ее более спортивные сверстники уже гоняют на трехколесных велосипедах…

Прекрасный солнечный вечер. Я собираю скромный и яркий букет – желтую пижму с сине-фиолетовым шалфеем.

– Мам, вот интейесно, ты любишь цветы, а я – палки! – замечает Катька.

В руках у нее – огромная, больше ее роста палка. Тащит ее сама, в этом есть какой-то большой смысл для нее. С каждой прогулки Катя приносила палку, аккуратно складывала под дверью и просила не выбрасывать. Она не строила из палок ни домики, ни шалашики, не играет с ними. Просто приносила домой и хранила.

– Мам, а ты человек взрослый?

– Да.

– Значит, я – человек детский, правильно?

Собираемся в Турцию. Уже там были с Катькой вдвоем, Егор звонил каждые полчаса, нервничал, ревновал… Теперь вот едем «полной семьей». Сборы, суета, я перебираю наряды, Данилевский набирает себе компанию, рассказывает, что будет там активно отдыхать – играть в карты, в домино… Катя горестно слушает и говорит:

– Папа, поиграйте лучше в меня!

К приезду гостей Катька нарядилась.

Я прошу ее:

– Надень другие штанишки, Катя! Фиолетовые!

Не надевает. Еще раз прошу:

– Я тебе все-таки советую надеть фиолетовые штанишки!

– А я тебе советую – мне не советовать! – парирует Катька. И запоминает этот свой ответ на долгие годы.

Советам моим она почти всегда внимает, но где-то внутри нее подспудно звучит эта ее собственная магическая формула, как негромкий, но требовательный звук рожка:

«А я тебе советую – мне не советовать!..»

Задумчиво и вдохновенно моя Катя начинает рассказ:

– Давным-давно… когда на Земле еще никого не было… даже Иисуса Кьистоха… даже твоей бабушки… Была только я… И ты тоже была!..

Я домываю посуду и кричу из кухни:

– Семечки что-то не очень!

Катька отвечает из комнаты:

– Не-ет! Хоошие!

– Не очень! – кричу я.

– Хоошие!

– Не очень!

– Да что тебе, зао’ать, как дуйна?я мать? – рассердилась в конце концов Катька. – Тебе ‘усским голосом говойят: «Хо-о-шие!»

Откуда взялась эта «дурная мать», я понять не могла, не мое выражение.