Собрание сочинений в 12 т. Т. 10 - Верн Жюль Габриэль - Страница 85

- Господа, - говорит король, - вы хотите… вы задумали…

- Это цель нашего посещения…

- Ах, - говорит король, протягивая им руку, - я узнаю в вас французских музыкантов, великодушие которых не меньше их таланта! Ничто… нет, ничто не могло бы доставить нам большего удовольствия!

И пока слуга приносит инструменты в гостиную и приготовляет все для импровизированного концерта, хозяева приглашают гостей прогуляться с ними по саду.

Затевается беседа, говорят о музыке так, как могут говорить о ней музыканты в самом тесном кругу.

Король высказывает свою любовь к этому искусству: он, видимо, чувствует все обаяние и понимает всю красоту музыки. Вызывая удивление слушателей, он обнаруживает хорошее знание композиторов, которых сейчас будет слушать… Он прославляет наивный и в то же время изобретательный гений Гайдна… Он вспоминает слова одного критика о Мендельсоне, выдающемся мастере камерной музыки, который умеет изложить свою мысль языком Бетховена… А Вебер - какая тонкая чувствительность, какой «изящный ум!… Очень своеобразный художник!

Бетховен, конечно, царь инструментальной музыки… В своих симфониях он открывает душу… Его творения не уступают ни в величии, ни в ценности шедеврам поэзии, живописи, скульптуры и архитектуры. Это светоч, который, перед тем как окончательно закатиться, просиял в «Симфонии с хором», где голоса инструментов так тесно сливаются с голосами людей!

- А ведь он никогда не научился танцевать в такт музыке!

Легко представить себе, что это весьма неподходящее замечание принадлежало Пэншина.

- Да, - с улыбкой отвечает король, - вот, господа, доказательство, что орган, необходимый музыканту, отнюдь не ухо. Сердцем, только сердцем он и слышит! И разве не доказывает этого несравненная симфония, о которой я говорил: ведь Бетховен сочинил ее тогда, когда был уже глух и не мог внимать ее звукам.

Затем увлекательное красноречие короля переносится на Моцарта.

- Ах, господа, -говорит король, - я хочу излить перед вами свое восхищение. Уже так давно не имел я возможности поговорить по душам! Ведь вы первые музыканты, которых я вижу со времени моего переезда на Стандарт-Айленд. Моцарт! Моцарт! Один из ваших музыкальных драматургов, величайший, по моему мнению, композитор конца девятнадцатого века, посвятил Моцарту чудесные страницы. Я их прочел и никогда не забуду! Этот французский композитор пишет о том, с какой легкостью Моцарт предоставляет каждой ноте звучать по-своему, не нарушая хода и характера музыкальной фразы… Он говорит, что патетическую правду Моцарт объединяет с совершенством пластической красоты. Ведь только одному Моцарту удавалось с неизменным успехом находить истинную музыкальную форму для каждого чувства, для каждого оттенка страсти или характера, для всего того, из чего складывается внутренняя драма человека! Моцарт ее король, - что такое король в наши дни? - прибавляет его величество, покачивая головой. - Поскольку бога-то еще признают - я бы назвал его божеством, божеством музыки!

Невозможно передать, с какой горячностью король высказывает свое восхищение. Когда все опять переходят в гостиную, он берет со стола небольшую книжку. Эта книжка, которую он, вероятно, много раз перечитывал, носит название «Дон Жуан» Моцарта». Король раскрывает ее и читает вслух несколько строк, слетевших с пера мастера, который глубже всех понимал и больше всех любил Моцарта, - с пера знаменитого Гуно: «О Моцарт, божественный Моцарт! Только тот не обожает тебя, кто плохо понимает! Ты вечная правда! Ты совершенная красота! Ты неисчерпаемая прелесть! Ты глубок и всегда прозрачен! В тебе - полная зрелость и вместе с тем детская простота. Ты все почувствовал и все выразил в музыке, которую никто не превзошел и никогда не превзойдет!»

Теперь Себастьен Цорн и его товарищи берутся за инструменты и при мягком свете, которым заливает гостиную электрическая люстра, играют первую пьесу из отобранных ими для концерта.

Это десятый квартет Мендельсона, ля-минор, соч. 13; он вызывает полный восторг слушающих.

За ним следует третий квартет Гайдна, до-минор, соч. 75, - «Австрийский гимн», исполненный квартетом с несравненным искусством. Никогда еще музыканты не играли с большим совершенством, чем в этом уютном святилище, где их слушают отрекшиеся от власти король и королева.

Закончив этот гимн, великолепно расцвеченный гением композитора, они исполняют шестой квартет Бетховена, си-бемоль, соч. 18, - «Меланхолический», как его называют, грустного характера; он наделен такой проникновенной силой, что вызывает на глаза слезы.

Затем идет изумительная фуга до-минор Моцарта, настолько свободная от всякой схоластической учености, такая совершенная, такая естественная, что кажется, будто это стремится прозрачный поток или будто легкий ветерок пробегает по нежной листве. И наконец они играют один из самых чудесных квартетов божественного композитора - десятый, ре-мажор, соч. 35. Им заканчивается концерт, какого и не слыхивали набобы Миллиард-Сити. Король и королева продолжают жадно слушать, и французы не устали бы исполнять эти изумительные произведения.

Но уже пробило одиннадцать, и король говорит:

- Благодарим вас, господа, и верьте: наша благодарность идет из самой глубины сердца. Ваша совершенная игра доставила нам такое наслаждение, что воспоминания об этом не изгладятся никогда.

- Если вашему величеству угодно, - говорит Ивернес, - мы могли бы…

- Нет, господа. Вы много сделали для нас… Но не будем злоупотреблять вашей любезностью… Уже поздно, а кроме того… этой ночью… я работаю…

Это последнее слово, произнесенное королем, возвращает музыкантов к действительности. Услышав его из уст монарха, они смущаются… опускают глаза…

- Да, господа, - прибавляет король весело, - я ведь астроном обсерватории Стандарт-Айленда и, - договаривает он не без волнения, - я надзираю за звездами… за падучими звездами!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Британский ультиматум

В течение последней недели старого года, посвященной святочным увеселениям, разослано было множество приглашений на обеды, вечера, официальные приемы. Банкет у губернатора для знатных миллиардов, на котором присутствовали именитые граждане как левобортной, так и правобортной части города, свидетельствовал об известном сближении между ними. Танкердоны и Коверли встречались за общим столом. В первый день нового года между особняком на Девятнадцатой авеню и особняком на Пятнадцатой состоится обмен визитными карточками. Уолтер Танкердон даже получил приглашение на один из концертов, устраиваемых миссис Коверли. Прием, который ему намерена оказать хозяйка дома, дает, повидимому, основания для благоприятных предположений. Но отсюда до установления более тесных связей еще далеко, хотя Калистус Мэнбар, неизменно полный воодушевления, твердит всем, кто согласен его слушать:

- Дело в шляпе, друзья, дело в шляпе!

Тем временем пловучий остров продолжал свое мирное плавание по направлению к архипелагу Тонгатабу. Ничто, казалось, не могло бы его нарушить, но вот в ночь с 30 на 31 декабря неожиданно произошло довольно странное метеорологическое явление.

Между двумя и тремя часами пополуночи раздались отдаленные орудийные выстрелы. Наблюдатели не придали им особого значения. Трудно допустить, чтобы это было морское сражение, разве что - между кораблями каких-нибудь южноамериканских республик, часто воюющих друг с другом. В конце концов почему это должно вызвать беспокойство на Стандарт-Айленде, независимом острове, который находится в мирных отношениях с державами Нового и Старого Света!

Грохотанье, продолжавшееся до самого утра, доносилось из западных областей Тихого океана, но его никак нельзя было принять за отдаленные, производимые через правильные промежутки времени, артиллерийские залпы.

Коммодор Симкоо, предупрежденный одним из своих офицеров, поднялся на башню обсерватории, чтобы осмотреть горизонт. На морской шири, которая расстилается у него перед глазами, не заметно огней. Однако небо приняло необычный вид. Какое-то зарево охватывает его до самого зенита. Воздух словно затуманен, хотя погода хорошая и никакое внезапное падение барометра не указывает на резкие перемены в воздушных течениях.