Морской волк. 3-я Трилогия (СИ) - Савин Владислав - Страница 253

Я его на своем немецком спрашиваю, кто вы такие? Он тоже в немецком не очень, но достает и сует мне какой-то внушительного вида документ, на итальянском! Бланк с реквизитами «Международный комитет по исследованию Средиземноморья», за подписью итальянского адмирала Таона ди Равеля, выписан на имя — Жак Ив Кусто!

Етишкин кот! Понятно, что я его узнать не мог — его портреты у нас уже в возрасте известны, а сейчас ему лишь тридцать четыре! Но, вспоминая его книгу, «В мире безмолвия», как раз про эти времена, и как он свой акваланг изобретал — там же в другом месте действие происходило, Тулон, Марсель, это рядом, но все же не здесь, всю войну там Кусто и его команда провели, как они у Монако оказались? Или история стала, с нашей подачи, настолько альтернативной — ну да, там же Достлер зверствовал, а тут после падения Виши была итальянская зона оккупации, полутора месяцев не прошло, как немцы и сюда вошли! Тогда сходится — сумел, значит, Кусто всю свою команду с семьями сюда вывезти, никто под немецкую раздачу не попал, ну а месяц как-то повезло, перетерпели. И что нам теперь с ними делать?

— Всем, отбой. Это не враги.

— Теперь вы представьтесь, герр офицер — настойчиво и с достоинством спрашивает Кусто — кто вы?

— Советский военно-морской флот — отвечаю по-русски — капитан Смоленцев, морская пехота.

По-английски что ли попробовать? Сначала расспросить, есть ли тут немцы вблизи. А под конец приказать всем укрыться в подвале, потому что меньше чем через час тут будет очень жарко. И жаль, если сам Кусто или кто-то из его легендарной команды попадет под шальной немецкий снаряд.

Жак-Ив Кусто

«В мире безмолвия»

Я прекрасно понимаю капитулянтов 1940 года. Мы были народом высокой культуры и цивилизации, нам было что терять. Мы были слишком благоразумны, с оттенком смирения и соглашательства. Мы были все такие просвещенные, мыслящие, мечтательные, благородные, европейски образованный и любящие все человечество. Прошлая война, в которой мы одержали победу, взяла с нашего народа страшную дань — треть мужчин цветущего возраста были убиты или искалечены! И стали ли мы счастливее от той победы? Война, это ужасно — цивилизованные люди должны решать свои споры миром. В сороковом так думали многие — «лучше рабство, чем снова Верден», это говорили политики с трибун и писали газеты.

Нам не хватало бешеной ярости дикарей, не ценящих свою жизнь — как марокканские «риффы», идущие на наши пулеметы с криком «Аллах Акбар!». И сегодня я уверен, что «странная война» была вовсе не чьим-то предательством, а не более чем страхом перед новым Верденом или Соммой, и ожиданием, что противник также боится и не желает этого. Наша великолепная армия, занимающая первоклассные укрепления вдоль границы, казалась несокрушимой — и мы ждали, что после полугода формально объявленной войны, на которой выстрелы были редкостью, наконец начнутся мирные переговоры. Мы никак не думали, что немцы сумеют настолько разбудить в себе диких тевтонских варваров!

Наше поражение было обидным, но не более того. В конце концов, Франция знала и взятие Парижа русскими в 1814-м, и Ватерлоо в 1815-м, и провозглашение Германской империи, Кайзеррайха, в нашем Версале в 1870-м. И всегда после Франция находила в себе силы подняться, и занять подобающее ей место среди цивилизованных народов. Именно в этом я видел свой личный долг — понимая, что в своей области деятельности мы вырвались далеко вперед, мы должны сберечь, развить, сохранить наши достижения, чтоб преподнести их возрожденной Франции, когда завершится война.

Я уже описал свои чувства, при первом погружении с аквалангом, весной 1943 года — полет надо дном. Притом, что мы могли свободно нырять на тридцать, сорок метров — в отличие от водолазов с уже известными тогда кислородными аппаратами, для которых четырнадцать метров было пределом! В период с лета сорокового до ноября сорок второго, обстановка на юге Франции мало отличалась от довоенной, хотя ощущался уже некоторый недостаток, но все проблемы успешно решались. В наших исследованиях, это был важный подготовительный период, рождались идеи, и проверялись в самых первых, еще несовершенных конструкциях, а главное, сложилась наша команда, состоявшая, бесспорно, из лучших ныряльщиков Франции.

Ноябрьской ночью сорок второго, я и Симона были разбужены в нашей марсельской квартире шумом множества самолетов, летевших на восток. Я настроил радиоприемник на Женеву и узнал, что Гитлер нарушил свое обещание и захватил Тулон, со всем стоящим там флотом. Уже утром мы увидели на улицах Марселя немецких солдат, которые впрочем, вели себя вполне цивилизованно. Затем было почти полтора месяца томительной неопределенности — и вот, наш Маршал объявил, что Франция отныне входит в Еврорейх. И очень многим, по крайней мере, в Марселе, это казалось справедливым — что два великих европейских народа соединяются в конфедерацию, во имя общего интереса, кампания сорокового года стала казаться досадным недоразумением. И к чести немцев, они вовсе не препятствовали нашим работам, в отличие от итальянцев, с которыми нам пришлось столкнуться позже — если потомки римлян относились к нам с большим подозрением, не выпуская в море, то даже самые свирепые наци с большим уважением читали мой «мандат» Международного Комитета, оказывая нам содействие, или по крайней мере, никак не мешая. Немцы, проявив большой интерес к нашему надводному флоту, весьма презирали французские подводные силы, большинство субмарин тулонской эскадры так и не были введены в строй — германские U-боты были совершеннее. Наверное оттого и наши работы не вызывали у кригсмарине никакого интереса.

Все лето сорок третьего мы ныряли в Лионском заливе, изучали наши возможности, искали затопленные суда. А где-то шли бои, тысячи французов погибали в русских степях, в Гибралтаре, в Африке, на Ниле, в Сирии и Палестине. А мы извели немало кинопленки на наш первый фильм, «Затонувшие корабли». Фредерик Дюма, «Диди», установил рекорд погружения с автономным дыхательным аппаратом, шестьдесят три метра — хотя и испытал при этом азотное опьянение. Мы открывали для себя подводный мир, как новую, неизвестную страну — и были счастливы. Война казалась идущей где-то далеко, на другом краю земли. Какое дело нам было до нее?

Однако же, на горизонте стали сгущаться тучи. Катастрофа на Днепре — о ее размерах не сообщалось, но слишком многие французские семьи получили тогда извещения о гибели или пропаже без вести кого-то из своих близких. И немцы все чаще стали вести себя не как старшие братья, но как господа — хотя до подлинных зверств оккупации было еще далеко. Заметно хуже стало и экономическое положение — новая валюта, евромарки, «евро», быстро обесценивалась, а хранение и оборот британских фунтов и американских долларов, имевших гораздо большую покупательную способность, было наказуемо, и если поначалу даже немцы смотрели на это сквозь пальцы, то очень скоро они стали беспощадны, за «деньги врага», обнаруженные при облаве и обыске у вас в кармане, можно было легко угодить в концлагерь или в штрафной батальон Остфронта. Если до осени французский флот большей частью стоял в Тулоне, или совершал короткие походы к Корсике, Алжиру — то после была Португалия, и страшные потери в бою у Лиссабона. Мы потеряли «Дюнкерк», «Марсельезу», «Прованс», многие корабли были повреждены. Пострадали и конкретно мы — из-за огромного объема ремонтных работ, мастерские флота не могли с прежней быстротой выполнять даже самые малые наши заказы.

Формально не состоя на военно-морской службе, я был избавлен от необходимости слишком часто иметь дело с оккупационными властями. Вопреки широко известному фильму, я не имел никакого отношения к убийству адмирала Тиле — хотя, по воле судьбы, был знаком с мадам Мари Липской, бывал в ее «салоне», и даже присутствовал в ресторане «Шарлемань» в тот вечер 6 декабря. Но я не подозревал, что эта особа, широко известная в высших кругах тулонского и марсельского общества, имела какое-то отношение к подполью — мои же работы в то время не представляли никакого интереса для УСО. Наша цель была более высокого порядка, чем одна из банальных европейских войн. Скажу лишь, что хотя Тиле был бесспорно, мерзавцем и хамом — что стоила одна лишь его выходка поставить всех нас в зале «Шарлеманя» по стойке смирно и кричать по команде «хайль Гитлер», или его неуместная для просвещенного двадцатого века жестокость, расстреливать и рубить винтами тех, кто спасался с потопленных им кораблей — я не могу оправдать и его убийства. Не ради этого негодяя — а потому, что отныне война шла по другим правилам, где было гораздо меньше благородства.