Морской волк. 3-я Трилогия (СИ) - Савин Владислав - Страница 158

Я был у Кравченко кем-то вроде зама по разведке, приходилось заниматься и штабной работой. Боевая подготовка и политвоспитание личного состава были чрезвычайно интенсивными. Как сказал Федор Иосифович, надо думать не об одной Победе, но и о том, что придет после нее. Нам совсем не нужно, чтобы Гарибальдийские бригады завтра легли все, штурмуя Рим — нам надо, чтобы эти ребята стали бы итальянской Красной Гвардией, закаленной победами, фанатично преданной делу коммунизма, и готовой рвать в клочья любого классового врага! Такая сейчас линия, одобренная Москвой — Коминтерн объявлен наследием троцкизма, а мировая революция должна прийти не на штыках Красной Армии, а по добровольному выбору народа своей страны, но долг наш помочь, чтобы этот выбор был правильный. Короче — где ступила нога советского солдата, там капитализму должен быть хрен! А если народ не захочет — значит мы его убедить не смогли, показать его же, а не наш, интерес — мы же не фашисты, одной силой свою идею пропихивать, словом не меньше можно сделать, особенно если оно нашим оружием поддержано.

И лучшая агитация, это наши победы! Немцев бьют на Одере, в Чехии, под Веной. Лишь на итальянской границе затишье, как перед грозой. И разговоры — что будет, если завтра начнется? И что советские собрали там огромную силу, причем за них и итальянцы воюют, в русской форме, но по-итальянски говорят. И что раньше там на передовой едва до братания не доходило — теперь немцы узнали, и ставят на фронте своих, а итальянцев в тыл.

Пятнадцатого февраля вызывает меня Кравченко, и говорит — по твою душу прилетели. У прибывших товарищей все инструкции, мне же приказано оказать полное содействие. Два дня на подготовку — и в Рим!

Капитан Юрий Смоленцев

Он же — «Брюс»

А смог бы я так, как он?

Сначала два года ценнейшей работы! С тридцать четвертого по тридцать шестой, после прихода Гитлера, немцы с нами военное сотрудничество уже свернули, но у себя поначалу открыто нарушать Версальские ограничения боялись, и разрабатывали новейшие вооружения в «шарашкиных конторах» на стороне — в Голландии, в Швеции, в Испании, а особенно в Италии, все ж союзник! А проверить, как это работает в реальных боевых условиях, можно было лишь на войне же — Эфиопия, Испания. Ну а владелец патентного бюро просто обязан быть в курсе всех технических новинок.

Два года, на которые пришелся прорыв в авиации, смена поколений боевых самолетов. Если в начале тридцатых в строю стояли бипланы, мало отличающиеся от тех, что сражались в прошлую войну — то в тридцать шестом на чертежных досках, на испытательных полигонах, а кое-где и в войсках уже появлялись машины «новой волны», монопланы с убирающимся шасси, закрытыми кабинами и мощными моторами — «харикейны», «спитфайры», «мессершмитты». СССР тогда отставал, наши И-16 и «чайки» были вроде промежуточного звена, от старого ушли, к новому не пришли, сохранив еще многие прежние черты. Очень много было неясно — например, какой мотор на истребителе выгоднее, воздушного или жидкостного охлаждения? Вооружение пушечное, или пулеметное — ответ не очевиден, пушечные модификации истребителей имели как правило, больший вес и худшие летные данные. Какой должна быть защита — броня, протектированные бензобаки? Какая схема уборки шасси выгоднее — в фюзеляж, в крыло, по размаху, или с разворотом назад? Вопросов было море, ответы на них можно было добыть лишь опытным путем. И Кертнер-Маневич, сумев завести многочисленные знакомства на авиазаводах, и даже в строевых авиачастях, добывал и слал в Москву бесценную информацию, о состоянии дел у нашего будущего противника.

Его выдал предатель. Но даже заключенным в тюрьму, Маневич сумел совершить невозможное! Сохранив через остатки своей сети связь с нашим посольством, а порядки в итальянской тюрьме все же куда свободнее, чем например, в немецкой — и имея в соседях о камере, по этажу, арестованных рабочих-коммунистов с авиазаводов, сохраняющих через родственников связь с волей, и с товарищами, он сумел наладить получение информации — анализировал обрывки, делал выводы, и отсылал донесения в Центр!

Тогда ему пришел прямой приказ из Москвы, подать прошение о помиловании. Он отказался! Заявив, что прошение может быть отклонено — но доверие товарищей по тюрьме он тогда терял бы однозначно. И не только доверие.

Он говорил (в той истории, эти слова дошли до нас через одного из его товарищей, вышедших на волю) — политзаключенные делятся на четыре категории. Выше всех — бойцы, кто даже в неволе ищут малейшую возможность для протеста. Затем, «законсервировавшиеся», рассматривающие себя как резерв во временном отпуску, и готовые продолжить борьбу, когда выйдут на волю. Затем уставшие, еще не просящие пощады, но уже мечтающие с тоской лишь о доме, о семье, им ничего уже больше не надо, оставьте их в покое! И ниже всех, сломленные, кто просит пощады у врага — внутренне они уже готовы на любое предательство.

И он видел, что сам будучи бойцом, дает веру другим, помогает не скатиться вниз. Что будет, если товарищи примут его поступок за малодушие — и ведь он не сможет объяснить истинную причину!

Готовился план его освобождения. И снова он сам категорически отказался! Заявив, что при малых шансах на успех, операция с высокой вероятностью приведет к гибели нескольких наших товарищей, ради его одного. Поскольку сам он, при том физическом состоянии, будет обузой. Нас там не было, блин!! Тюрьма Санто-Стефано — это старый форт на острове, размером в треть квадратного километра, гарнизон там едва взвод тюремщиков, береговой обороны и военно-морской базы нет! Высадиться с подлодки, или с какой-нибудь яхты ночью, при должном планировании и разведке, пожалуй, что и одной нашей команды, девять человек, при внезапном нападении хватило бы, чтобы без потерь перебить всех полицаев, освободить из камер хоть десяток наших, и исчезнуть еще до утра! Но у СССР тогда не было военно-морского спецназа, и не было флота в Средиземке.

В иной истории он так и не вернется домой. Освобожденный из Санто-Стефано американцами в сентябре сорок третьего — чтобы в Италии попасться уже немцам и угодить в Маутхаузен. Там его туберкулез, начавшийся еще в итальянской тюрьме, обострится — и он умрет в мае сорок пятого, еще успев на несколько дней пережить свое освобождение и конец войны. Останется лишь папка в архиве Разведупра в Москве, с грифом «хранить вечно», и документальный роман «Земля, до востребования», бывший в шкафу моего отца. Выходит, мы, попав в это время, перевели стрелку истории и тут. И быть полковнику Маневичу (на звание аттестован в тридцать седьмом, когда был в заключении, приказ подписал сам знаменитый Берзин — Старик), конечно, уже не разведчиком-нелегалом, а сидеть во Втором ГУ Генштаба (военная разведка), в той самой Конторе, которую Суворов-Резун «Аквариум» назвал, на управлении, координации, анализе информации — будет ему и награда, по совокупности, уж на Звезду Героя точно заслужил! — и генеральские погоны, и персональная пенсия, когда выйдет срок. Очень нужны такие люди новому СССР — поскольку войн и конфликтов в это мире будет как бы не больше, чем в нашем! Только для этого нужно, чтобы он свою миссию в Рим выполнил, и вернулся живым. А вот для того мы есть — я, Валька, и «Скунс», Серега Куницын, из местных, «первого состава» (самые продвинутые из нашего пополнения, с нами еще с сорок второго, натренированы почти до нашего уровня). Куницына взяли, во-первых, за хороший немецкий, а во-вторых, он отлично сработался с Валькой, друг друга понимают с полуслова — в бою, качество ценнейшее. Ну а я как старший — надеюсь, деквалифицироваться не успел!

Огромной проблемой было, что готовили операцию буквально «с колес». Но времени осталось крайне мало, на той стороне уже были отданы все приказы, и «тикали часы». Нам надо было успеть раньше! А оттого, велика вероятность, что сработать по-тихому не удастся, и придется прорываться с боем! Опираясь исключительно на нашу подготовку и опыт — без спецсредств, как бы мы протащили их через любой досмотр? А уж про нашу «легенду» вообще молчу!