Конец игры - Раевский Андрей - Страница 34

В круговороте лиц и образов Гембра безошибочно узнавала своих предков и давно умерших сородичей, хотя многих из них не видела ни разу в жизни. Они что-то говорили ей без слов и без звуков, и их мысли напрямую проникали в её сознание. А всякие мысли о земной жизни и воспоминания о земных событиях, будь то сожаление, обида или просто мысленное перенесение назад, неизменно рассыпались, развеивались, будто разбиваясь о незримую прозрачную стену. Казалось оттуда, с другой стороны стены, соприкасающейся с физическим миром, более ничего не доносится.

Душа Ламиссы в своём запредельном полёте созерцала иные видения. Прожитая ею жизнь не была похожа на зигзаг. Она больше напоминала прямую, глубокую, но изломанную в нескольких местах колею. Но и она также была лишь затянувшимся мгновением перед порогом бесконечности. Из хоровода призрачных лиц выплыло и приблизилось одно — лицо погибшего мужа. Он остался таким, каким видела его Ламисса в последний раз, перед тем роковым боем. Но теперь печать земных забот исчезла — черты лица разгладились, и взгляд излучал только свет и понимание. Понимание без малейшего привкуса упрёка или обиды, где напрямую передаваемые мысли и состояния сплетались так, что неясно было, где кончается своё и где начинается чужое. Да и не было здесь ни своего, ни чужого.

А потом кто-то мягко взял за руку и увлёк её за собой. Внутренне соприкоснувшись с этим вновь появившемся образом, Ламисса узнала Гембру. Её полупрозрачные черты были почти неузнаваемы. Никогда ещё лицо её не было исполнено такой просветлённой красоты в сочетании с углублённой и ненапряжённой серьёзностью. Сама Гембра тоже держалась за чью-то почти невидимую руку, и так все вместе они летели вверх и вверх в бесконечность всепоглощающего света.

Лишь одна мысль вплеталась в несказанное блаженство полёта — мысль, или, скорее, даже предвестие мысли о том, что это только начало путешествия. Нечто самое главное ожидало впереди. Но не впереди по обычному счёту времени. То, что ожидало впереди, уже коренилось в прошлом, в этой слепой, мучительной и непутёвой земной жизни. То, чему надлежало произойти, уже произошло: сначала сложилась комбинация цветных камушков в золотых ячейках тонкого мира, затем они отразились в растянутом времени земных судеб и привели в действие закон исполнения определений, и теперь, наконец, должен был быть подведён итог, включающий в себя и начало, и середину. Сколько цветных камешков — сколков космического духа — не попало в свои ячейки и не воплотилось в земные формы и смыслы? Смогут ли встроиться эти не до конца заполненные золотые лунки в необъятный и непостижимый в своей грандиозности предвечный и постоянно меняющийся рисунок Единого, не нарушив его мудрого узора? Все эти вопросы ждали ответа. И ответ был готов. Ответом была прожитая и оставшаяся за порогом вечности жизнь. Оставалось только получить этот ответ и вместе с ним, быть может, — новый набор цветных камушков, растушёвываясь по которым, человеческая душа смутно вспоминает, что когда-то и сама жила в простом камне.

— Хорошо болтаются! — солдат-палач с удовлетворённым видом обошёл вокруг повешенных, едва не споткнувшись о валяющуюся под ногами скамейку. — Эта, смотри, как кулачки сжала, — показал он на Гембру своему напарнику, прикрепляющему к стволу назидательную надпись. — Ладно, давай там кончай, и пошли. И так провозились тут с ними…