Великое делание, или Удивительная история доктора Меканикуса и Альмы, которая была собакой - Полещук Александр Лазаревич - Страница 36

Смутное пятно на стене, противоположной койке, привлекло мое внимание; я подошел к нему. Оно имело вид креста. «Здесь висело распятие, еще недавно», — подумал я. О, я не боялся опасности — я всю свою жизнь подвергался более серьезным опасностям — ежечасно, ежедневно… Сколько химиков об одном глазу, у скольких подорвано здоровье, а мне приходилось работать с самыми опасными и сложными веществами; кустарным способом я изготовил сотни килограммов взрывчатых веществ. Но неопределенность угнетала меня. Зачем я понадобился им, зачем?.. А Годар? Может быть, и его постигла такая же участь? И его завлекли в какую-то ловушку?

Не раздеваясь, я повалился на койку. Под утро я задремал и сразу же проснулся от скрипа тяжелой двери. Я быстро встал и вышел в узкий и сводчатый коридор. В висящем над моей головой колоколообразном динамике возник хрип, затем ясно послышался щелчок включения, и чей-то раскатистый голос рявкнул:

— Форвертс! — Вперед!

И я пошел вперед, туда, где за Открытой дверью над серой полоской бетонной стены синело небо. А откуда-то сверху снова прогудел усиленный рупором голос:

— Гуляйте! Двадцать минут.

И я начал «гулять». Более того, я даже засмеялся: вся нелепость происшедшего как-то требовала выхода. Несоответствие между моим полным неведением относительно того, за что, почему я здесь очутился, и жесткой тюремной системой заставило меня сначала тихо, потом громче засмеяться. Да, я стоял посреди двора со слепыми, наглухо закрытыми воротами и, запрокинув голову к холодному с быстрыми облаками небу, смеялся… Ставня одного из окон мрачного здания тотчас же приоткрылась, кто-то взглянул на меня — мне показалось, что по светлым волосам и красному лицу я узнал одного из своих вчерашних спутников, — и ставня вновь закрылась.

Двор!.. Это почти свобода. Можно подойти к стене, сделать круг, присесть, подпрыгнуть и, конечно, поискать глазами хоть что-нибудь, что откроет место моего пленения раньше, чем со мной начнут какую-то игру. А ее начнут, иначе меня не стали бы обрабатывать одиночным заключением, неизвестностью, этим двором, который скорее похож на каменный мешок:

— Хватит! — раздался чей-то голос. — Хватит гулять следуйте к себе!

Я сделе вид, что не понял, и пошел к воротам, на засове которых висел невиданный по величине никелированный замок.

— Идите к себе!

— Я иду к себе!.. — громко ответил я. И эхо моего голоса, усиленного чашей двора, проникло — я в этом уверен! — в каждый уголок этого слепого здания. — Я иду к себе, в Бельгию! — вновь закричал я.

И дом услышал меня. Громыхая тяжелой обувью, во двор выбежали люди, толстощекие и высокие, в черных наглухо застегнутых одеждах, похожие не то на семинаристов духовной академии. не то на курсантов полиции, и накинулись на меня. Двое из них схватили меня за руки, но я оттолкнул их, и они упали.

Мое сопротивление вызвало некоторое замешательство, по-видимому, никто из них не ожидал отпора от пожилого человека с изможденным от бессонницы лицом.

Но я показал им, него стоят руки Меканикуса, — ведь они умели не только держать пробирку и тянуть стекло!.. Я с наслаждением отбивался от этих сытых и тупых парней, но меня все-таки скрутили и вновь втолкнули в камеру или келью. Я так и не знал, как ее назвать… Но что это? На деревянной доске стола постелена белоснежная салфетка, на которой был расставлен завтрак.

Есть или не есть? О, это был сложный вопрос. Есть — значит, быть полным сил, а я и сейчас ощущал каждой ссадиной на своей руке наслаждение простого физического сопротивления насилию. Пища наверняка не отравлена, так как они убить меня могли давным-давно. Если я им нужен, то своими знаниями, нужен живым. Но, может быть, что-нибудь подмешано к пище?..

Я мысленно делил завтрак на части, мозг автоматически подсказывал порядок проведения анализа, но самым мощным реактивом оказался голод. Я быстро съел все, что находилось на бумажных тарелочках, и приготовился встретить своего тюремщика градом вопросов. Ведь он должен прийти, чтобы все убрать. Однако время шло, а меня, казалось, забыли. Я попытался вновь выйти в коридор, но за дверью кто-то стоял, так как она захлопнулась перед моим носом и засов загремел.

Вечером меня перегнали, как перегоняют скот, из помещения в помещение. Вдоль стен коридора шпалерами выстроились мордастые молодые попы. Теперь я уже совершенно не сомневался, что нахожусь в руках какой-то католической конгрегации.

Новое помещение было свежеокрашенным, пол из желтых строганых досок, стены побелены. Из большой и светлой комнаты с тяжелыми решетками на окнах я прошел в еще большую. Это была лаборатория. Какое-то странное чувство появилось у меня, когда я окинул ее взглядом. Ну конечно, это же моя домашняя лаборатория! Все было скопировано с невероятной тщательностью: так же расположен вытяжной шкаф, такой же формы высокая табуретка, сидя на которой я титровал… Я зажег спичку и поднес ее к газовой горелке; короткий хлопок — и она зажглась ровным пламенем. Здесь было все для работы. В большом шкафу рядами стояли реактивы лучших немецких фирм. Стопки нумерованной бумаги лежали в ящиках стола, на подоконнике, везде, где мне захотелось бы набросать свои мысли…

«Все-таки, что их интересует?» — думал я. Теперь, совершенно ясно, что я нужен им как химик. Иначе не стоило бы создавать точно такую лабораторию, какая была в Динане.

Мое внимание привлекла высокая колба. Точно такая стояла у меня дома. Перед отъездом я получал в ней какой-то раствор… Да, да, выполнял какую-то просьбу фабрики в Монсе. Кажется, устанавливал присутствие никеля… Ну конечно же, я искал никель… Я поднес колбу к глазам, и мне стало не по себе: на дне колбы был характерный зеленоватый осадок. Колба взята в моем кабинете!

Я быстро поискал глазами диметилглиоксим — он стоял на своем месте — и произвел реакцию Чугаева*. Розово-красный осадок положительной реакции подтвердил, что это моя колба, что это моя лаборатория. Горелка, на которой я кипятил колбу, все еще шумела, и я не услышал шагов. Я поднял голову — передо мной стоял Фрезер. Жак Фрезер, растерянный и удивленный, непонимающе всматриваясь в мое лицо, а у двери чинно сидела Альма и, переминаясь с лапы на лапу, тихо повизгивала.

— Карл, — сказал Фрезер, — что ты тут делаешь? Где Годар?

— Кто звал тебя? Зачем ты здесь?

— Ты согласился работать в другом месте? Но где Годар, что с ним?

— Годар? Кто знает, куда они упрятали его! Как ты сюда попал?

— Я получил телеграмму, твою телеграмму, Карл. Вот она… — И он протянул мне листок: «Приезжайте немедленно, нашел Годара. Карл».

— Ну что ж, — сказал я, — тебя завлекли в ловушку, как и меня, возможно, как и Годара. Только и всего!..

— Мне сразу стало легче: со мной был Жак, я был почти в привычной обстановке. Но по-прежнему нас окружала неизвестность. Для чего понадобилось все это? Почему мне ничего не говорят? Где Рене?

II

Раз в день нам позволяли выходить во двор. Но теперь это уже не был тесный и узкий дворик-колодец. Старинный просторный парк раскинулся у стен монастыря.

Правда, на всем протяжении ограды была расставлена вооруженная охрана, и на высокой, похожей на курятник, вышке стоял часовой с пулеметом. Мы были совершенно изолированы.

Нас неожиданно выручила Альма. Ведь мы, к счастью, вели ее первичное обучение на фламандском языке, родственном немецкому. Теперь Альма очень быстро усвоила сотню-другую простейших немецких слов из ее обычного лексикона и приносила нам все новости. Почти все, что сообщала нам Альма, было для нее самой непонятно. Конечно, она не разбиралась в действительном положении вещей и однажды чуть нас не подвела…

Охрана лагеря, скучавшая по развлечениям, могла часами смотреть на фокусы, которые выкидывала Альма. Охранников поражала ее понятливость. Однажды, когда свободные от дежурства парни покатывались со смеху при каждом номере, который им показывала Альма, один из них в шутку сказал: