Великое делание, или Удивительная история доктора Меканикуса и Альмы, которая была собакой - Полещук Александр Лазаревич - Страница 27

Рюдель расстегнул свой портфель и вынул большой конверт. Чернила, которыми был написан адрес, выцвели от времени.

— Речь шла, — сказал Рюдель, — об установлении подлинности, а также переводе с арабского некоторых фамильных документов семьи Меканикусов, как я понял.

Когда-то я специализировался по истории арабского Востока, возился со старинными рукописями, увлекался расшифровкой, экспертизой, стал близок к криминалистам Парижа, но мое любопытство… Да, так весть о смерти вашего отца застала меня в Южной Америке. О письме я ничего не знал. И вот я вернулся в Паряж. — Огорчаясь утратами и радуясь воспоминаниям, я перебирал старые письма, но мое особое внимание привлекли эти бумаги, особое!

Перечитывая их, следя за удивительной судьбой этих документов, особенно одного из них, я вспомнил вашего отца. Его легко вспоминать. Необычная голова, глубокие глаза и эти кустики бровей… Но простите!.. Итак, все эти документы, несомненно, подлинны и, несомненно, отвечают тем датам, которые стоят на них. Подпись Роджера Бэкона… Но вы, кажется, забыли или просто не знаете, о чем идет речь?

— Очень хорошо помню! — поспешно сказал я. — Продолжайте, прошу вас.

— Я упомянул имя Бэкона. Вот этот-то документ, конечно, представлял для меня наивысший интерес…

Рюдель вынул из конверта старинный пергамент, Я сразу узнал его.

— Волею случая он сопровождал вашего предка Одо Меканикуса в странствиях, и вся его жизнь отразилась на оборотной стороне пергамента. Некоторыми специальными методами я выявил все, что когда-либо было на нем написано.

Смотрите, запись, сделанная Роджером Бэконом, ясно видна и так, а вот, вглядитесь…:

— Здесь что-то написано поперек листа по-латыни: Я различаю слово «Константис»…

— Совершенно верно! — подтвердил Рюдель. — Эта надпись крупными буквами поперек пергамента не что иное, как мерзкое глумление над стариком Готфридом Компьенским, первым учителем Одо…

— Это та надпись, которую приказал сделать обманутый виконт?

— Совершенно верно! Для меня обнаружение этой надписи показалось важным.

Если воспоминания Одо Меканикуса подлинные, а всё — и бумага, и чернила, и манера письма, и стиль — говорило за это, то оставалось выяснить: правдивы ли они? Вы понимаете, что воспоминания, действительно написанные в древности каким-либо лицом, могут и не быть правдивыми? Ваш славный мальчуган Одо Меканикус взял этот пергамент с виселицы, помните? Это им описывалось. Так почему же на оборотной стороне документа не было этой надписи? Непонятно…

Тогда мне пришло в голову, что надпись могла быть сделана не чернилами, а чем-нибудь легко стираемым временем, например углем… древесным углем. Мне удалось установить, что это действительно так. Я вспомнил известный криминалистам случай времен первой мировой войны, когда неожиданно выяснилось, что германская разведка владеет способом проявлять все, что написано пером даже без чернил… Вы слышали об этом?.. Нет? Я сейчас не помню подробностей, но дело заключалось в том, что один из германских разведчиков предложил какому-то государственному деятелю Франции продать Германии за большие деньги военный секрет. Причем предложил ему послать письмо с изложением этого секрета на любой бумаге, написанным не секретными симпатическими чернилами, а простой холодной водой. Это предложение стало известным, и начались поиски. Оказалось, что как бы легко перо ни касалось листка бумаги, его острие рвет волокна верхнего слоя, разрушает их. Эти невидимые глазу разрушения проявляются при помощи паров металлического йода.

Рюдель позвонил и попросил вошедшую горничную подать ужин к нему в комнату.

— Итак, — продолжал Рюдель, — я приобрел кусочек металлического йода, испортил не один десяток листов, а затем внес в пары йода ваш документ. Весь секрет заключался в том, чтобы дать парам йода как бы скользить вдоль по наклонно расположенному листу, тогда все те места бумаги, которые были потревожены пером, улавливают некоторое количество бурых паров йода, и буквы становятся видимыми. «Когда-то я умел делать ртуть постоянной…» — прочел я. Это была надпись виконта Адальберона Юлихского. Одо Меканикус не лгал.

Только тогда я принялся за арабский текст. Он оказался необыкновенно любопытным. Я передам вам его общее содержание, подробный текст. Я уверен, вы не раз будете перечитывать… Документ был составлен одним из учеников Джабира ибн Хайана, называемого также Гебером, в начале десятого столетия. В нем рассказывается об удивительном опыте, который произвел великий учитель «во славу аллаха» над веществом, получаемым из насекомых, живущих на индийской смолистой смоковнице. Насекомые были ростом с комара и на длинных ножках. Несколько раз опыт производился вполне удачно, и в результате получался какой-то редкий и драгоценный краситель. По обычаям того времени, учитель с учениками, приготовив несложные приборы и разведя огонь, покидали свою мастерскую-лабораторию на три дня. Но при производстве четвертого опыта произошел любопытный случай, который и описывает автор документа. Один из учеников Хайана вошел в помещение до истечения трехдневного срока и не смог выйти оттуда. Когда его нашли, он ничего не видел и ничего не мог рассказать… Только через много месяцев он пришел в себя и смог сообщить учителю и своим товарищам, что, как только он подошел к сосуду, в котором получался краситель, — он «все забыл» и сразу ослеп. В документе рассказывается, что, выздоровев, этот ученик все же не смог заниматься наукой и покинул своего учителя.

— Я не особенный знаток алхимической символики, — признался Рюдель, приглашая меня к столу, на котором был приготовлен ужин. — Прямо скажу, не знаток, но перевод, который сделал Бэкон, говорит о том, что Роджер Бэкон знал арабский язык и суть документа, в общем, несомненно передал.

Естественно, что Одо Меканикус, который много лет общался с Роджером Бэконом, лучше меня мог разобрать надпись. Прочтя арабский текст документа, я было уже хотел упаковать все эти листки и отправить их вам, как вдруг одна мысль встревожила меня… Уж очень странным было содержание вашего тайника, так сказать, странным в своей совокупности… Не понимаете? Арабский пергамент — раз, записки Одо Меканикуса — два, торговая книга дома Меканикусов с записями от начала шестнадцатого столетия до тысячи пятьсот семьдесят второго года — три. Почему именно эти три документа были так тщательно спрятаны, какое отношение к Одо Меканикусу имеет торговая книга? Я решил повременить, тем более, что спустя сорок лет вы меня не ждали… — Рюдель рассмеялся. — Помог случай. На моем столе стояли цветы. Экономка — я привез ее из Бразилии — не привыкла поливать цветы в таких маленьких горшочках, и на моем столе образовалась изрядная лужа… Вы помните, вероятно, что все бумаги, которые ваш отец послал мне, были завернуты в лоскут, также найденный в вашем тайнике. Лоскут лежал на столе. Признаюсь, я им иногда смахивал пыль. Вода подобралась к нему. Кусок материи намок, я отжал его, просушил, и мне понравился его цвет — необычный, знаете ли, цвет.

— Рюдель хитро прищурил глаза. — Такой цвет, что я подумал: а не тот ли краситель, что описан учеником Хайана, придал волокнам этой материи такой блеск и цвет? Стал внимательнее перечитывать записи, сделанные в торговой книге, и огорчился. Не знаю, стоит ли говорить, у меня какой-то разоблачительный талант, господин Меканикус…

— Говорите, господин Рюдель. Дела наших предков так далеки и так наивны по сравнению с нашим огненным временем, что меня ничто не может огорчить!

— Чудесно! Вы лишены спеси, это облегчает задачу. Ваши предки разбогатели благодаря совершённому преступлению. Да, по законам того времени, они совершили крупное торговое преступление! Собственно, даже два, если хотите.

Но так как сейчас двадцатый век, а речь идет о середине шестнадцатого, то вы можете спать спокойно… Какой-то из моих предков прославился сочинением веселых песенок, из-за которых чуть было не сгорел по приговору инквизиции, что не мешает мне быть добрым католиком… Но вопрос идет совершенно о другом. Вы, кажется, химик?