Великое делание, или Удивительная история доктора Меканикуса и Альмы, которая была собакой - Полещук Александр Лазаревич - Страница 19

Леволь ответил тотчас же.

"Адвоката Рюделя в Париже нет, — писал он. — Я разговаривал с привратником, и тот сообщил мне, что господин Рюдель последнее время находился в очень смятенном состоянии духа, ему казалось, что его преследуют, Он не выходил из дома, предварительно не осмотрев улицу сквозь щель в двери. Почувствовав доверие к привратнику, Рюдель оставил ему письмо: «Берегите дом. Я уехал надолго, это единственный способ обрести спокойствие…»

"Всю корреспонденцию я, как всегда, бросаю в его ящик, — сказал привратник.

— И, пока я жив, только мосье Рюдель его вскроет…"

Отец был тронут письмом.

— Леволь! Какой это обязательный человек!.. Он сейчас должен быть глубоким стариком, однако у него нашлось и время и желание все подробно разузнать.

— Но что случилось с Рюделем? — спросил я. — И неужели наши документы потеряны?

— Нужно было снять копии, хотя бы просто переписать их… Будем надеяться, что вернется Рюдель и напишет нам подробное письмо. Мне почему-то кажется, что ничего серьезного с ним не произошло. А документы наши представляют собой ценность только для нас, больше ни для кого…

— Но почему-то они были очень дороги нашему предку, иначе он не стал бы прятать их так тщательно. В них что-то есть…

— Я помню, — в раздумье сказал отец, — что твой дед часто говорил мне, что Меканикусы были адептами, то есть владели тайной превращения металлов… Что богатство дома было заложено одним из Меканикусов, погибшим позднее на войне… Поэтому он считал, что все Меканикусы должны посвящать себя поискам секретов Великого Делания. Но среди найденных нами и так глупо утраченных документов нет ничего, что имело бы отношение к алхимии. Даже «перевод» который сделал Бэкон, не содержит ни одного алхимического знака золота, на нем нет обязательного для таких рукописей символа Великого Делания, так называемого пантакля Сулеймана*.

— Но, может быть, отец, наши предки действительно владели секретом алхимии?

— спросил я.

— О нет, ведь этого секрета вовсе не существует. Это либо заблуждения темного средневековья, либо нарочитый обман. Современная наука…

— Но, может быть, наука ошибается? Разве все известно до конца и нет на свете тайны?

— «Много есть вещей на свете, друг Горацио, которые и не снились нашим мудрецам…»

— А разве Шекспир неправ?

— Прав и… неправ. Есть многие вещи в науке, которые дались такой большой кровью, таким большим трудом, что в них выкристаллизовалась, собралась, овеществилась правда. Есть открытия, сделанные навсегда, навечно. И, если бы не эти открытия гениев науки, Меканикусы и сейчас искали бы Красный камень, или «панацею», а ты помогал бы мне в работе у печи, глупой, старой, милой печи, из-за которой мои руки были всегда в ожогах.

— Отец, ты тоже искал Красный камень? Ведь ты инженер, современный ученый, а у нас сейчас двадцатый век!

— Но я не родился инженером. Представь, Карл, я тоже был мальчиком, потом стал юношей… Видишь ли, Карл, твой дед был еще во власти семейных преданий, легенд, не расставался со старыми книгами, сутками не отходил от колб и реторт. Он и послал меня учиться новой химии. «Иди учись, пойми причину могущества методов химии, — сказал он мне. — Она родилась в недрах средневековой алхимии и сейчас удивляет человечество неисчислимым количеством блестящих и очевидных открытий. Я верю, что, освоив эту новую науку, мы с тобой совершим Великое Делание — цель и задачу алхимии». И я, мой мальчик, вошел в стены университета, как входит лазутчик во вражеский город. Мне казалось, что я услышу новое и важное в привычной форме притч и загадок, зашифрованное неведомыми значками, туманными философскими рассуждениями. Мне не забыть моего удивления первыми же лекциями. Понимающе ухмыляясь, я записывал слова лектора, зарисовывал приборы и ночи напролет стремился разгадать их тайный смысл. Отец торопил меня. «Узнал?» — так начиналось каждое его письмо. «Узнаю!» — отвечал я. Но время шло, загадки множились. Я часами просиживал в библиотеке Сорбонны над рукописями древних авторов, но новая химия имела уже другую форму кодирования. И тогда я решился. Я пришел в университетскую лабораторию и попросил разрешения проделать опыты, о которых слышал на лекции.

Как сейчас, вижу реторту с каменной солью в моей дрожащей от волнения руке.

Я внимательно перечел записи и, может быть, помимо своей воли, стал выполнять все так, как и записал. Я всыпал в реторту несколько крупинок двухромовокислого калия и долго держал в руке склянку с серной кислотой.

«При вливании серной кислоты, читал я, образуются бурые пары хлористого хромила, похожие на пары брома…» Все, что было связано с хлором, который мой отец считал окислом алхимического таинственного элемента мурия, было окружено для меня покровом загадочности. Но вот я решился, и, когда со дна колбы поднялись резко пахнущие бурые пары, я уронил реторту… Это была первая и последняя случайно разбитая мной реторта. «Так, значит, не нужно никакого ключа, так, значит, химия смело раскрывает перед всем миром свои секреты! Как же я был глуп!» Я покраснел, вспомнив загадочные и насмешливые замечания, которыми я осаживал своих товарищей. Ведь я не верил, не мог верить в необыкновенную простоту и доступность химического знания. Теперь я с головой ушел в учебу. И не было для меня преград!

Бездумное, с туманной целью, бесконечное Великое Делание, опорой в котором были только хитроумные рассуждения «герметических философов», как называли себя алхимики в честь мифического Гермеса, уступило место простоте и ясности. Неведомые дали, в которых должна была начаться трансмутация металлов, превратились в технические задачи, решения которых ждали ремесленники и инженеры, художники и ткачи, мыловары и кожевники… Как я бывал счастлив, когда снова и снова убеждался в могуществе современной химии! С этого момента я буквально не покидал лабораторию. Как-то в Париж приехал мой отец. Я рассказал ему все, умолял простить мое недоверие, мою измену завещанию предков.

Это был трудный разговор, ведь речь шла о целой жизни, о жизни отца, отданной впустую. Но отец нашел в себе силы понять меня.

«Пусть так, — сказал он, — я верю в тебя… Ты можешь быть ученым, твое детство прошло в лаборатории, среди смешных теперь для тебя опытов. Помни только о тех, кто своим трудом расчистил дорогу новым наукам… Как много было потрачено человеческих сил, как много людей истратили свое имущество и подорвали здоровье из-за любви к знанию!..»

Не было среди моих товарищей студента прилежнее меня. Уходил я последним, приходил первым. Помню, как, приглашенный на рождественскую вечеринку, я шел по холодному, но еще бесснежному Парижу с учебником химии под мышкой.

Товарищи встретили меня дружным смехом, а один из них, уже кончавший курс факультета, вырвал у меня книжку и выбросил в окно.

— Юстус, — сказал он мне, — я люблю тебя, но не будь одурелым болваном.

Истину можно найти не только в реторте, но и на дне бутылки доброго вина, не только в учебниках, но в компании добрых друзей! Забудь на сегодня, если сможешь, обо всех атомах, молекулах, реакциях и прочей премудрости, которой нам пичкают головы.

Когда я после окончания университета остался еще на несколько лет для подготовки к профессорскому званию, произошел случай, после которого всякая мысль о возможности Великого Делания оставила меня. Ведь, сознаюсь тебе, я нет-нет, да. иногда, сам посмеиваясь над собой, переводил четкий язык научных формул в символику алхимии. Или, что было чаще, вспоминая отдельные этапы алхимических действий, переводил их на язык современной химии. Иногда это приводило к удивительным результатам. Оказывается, некоторые реакции современной химии были давным-давно известны древним алхимикам, но понимались ими совершенно превратно, толковались в духе их главной идеи, как ступень к трансмутации металлов. Но что всегда вызывало во мне почтительность к достижениям алхимиков и чувство благодарности к моему отцу, с детства приучившего меня к наблюдениям и опытам, — это обилие очень тонко и верно подсмотренных свойств многих простых веществ.