Купальская ночь - Вернер Елена - Страница 62

В обратный путь они отправились другим руслом. Солнце клонилось к западу, от берегов тянуло влажной прохладой, и тени от тополей становились все длиннее и гуще, полностью перекрывая реку. На лодку опустилось молчание, мальчишек изнурила беготня по лесу, Катерина все еще переживала сказанное Костей. Получается, что Степа погиб через год после всего, совсем еще мальчишкой… Со страхом оглянувшись на Митю, она подумала, как Любовь Мироновна, мать братьев Венедиктовых, пережила все, что обрушилось на ее детей.

Тишину нарушал только всплеск весла, но и он скоро затих. Лодка, предоставленная сама себе, плыла по течению. Над ухом пищали комары, и Катерину, обмазанную, как и все остальные, репеллентом, все равно нервировал этот звук. Недавняя безмятежность снова была утрачена.

С каждой минутой комаров становилось все больше и больше. Их уже можно было видеть в воздухе. Сам воздух, казалось, все сгущался, становясь дробным и плотным. Туча насекомых обтекала сидящих в лодке людей, нудя на одной ноте. Комары почти бились Катерине в лицо, она чувствовала на коже, на щеках их мягкое мельтешение, и едва сдерживалась, чтобы не замахать исступленно руками. Нервы ее были на пределе.

И тут, внезапно, вода в реке забурлила, сначала слабо, потом все нарастая, как в огромном котле. Катерина потеряла дар речи, и даже забыла о комарах. Рыбешка, миллиарды мелкого себеля, выпрыгивали из воды и плюхались обратно. Вода кипела металлически, серебристо, с ровным звуком бесчисленных всплесков, слившихся воедино, как будто пошел невидимый дождь.

– Смотрите, смотрите! У них ужин! – захохотал Веня и тут же полез руками в рот, отплевываясь и вытаскивая залетевших туда насекомых.

Он был прав. Воздух, плотный от комаров, соприкасался с водой, заполоненной рыбой. Ничего удивительнее Катерина еще не видела, и где – в получасе от поселка.

– Моя Амазония, – негромко произнес Костя и взял весло.

Вечером Митя долго не мог уснуть, его будоражили впечатления. По правде говоря, Катерина тоже была возбуждена всем пережитым. Она сидела в кухне перед раскрытым ноутбуком и никак не могла сосредоточиться. Слова казались ей глупыми и бессмысленными, и не имели никакого отношения к настоящей жизни.

Вдруг ее слух уловил стон. Она подумала, что это ей чудится, но стон повторился. От пронесшихся в голове мыслей ее спина покрылась потом: что это? Призрак? Катя? Мама? Она уже ни в чем не могла быть уверена. Только с третьего раза она поняла, что стон не женский, а детский.

– Митя… – бросилась она к постели сына. Мальчик разметался на матрасе, волосы его прилипли ко лбу, все тело пылало мокрым жаром. – Митя, открой глазки, давай.

Он не реагировал, и перепуганная Катерина похлопала его по щекам. Веки Мити слабо приоткрылись, глаза тут же закатились вверх, оставив белки в красных прожилках лопнувших сосудиков. Катерина в ужасе вскочила и заметалась по комнате. Она схватила мобильный, но поняла, что «скорая» едет целую вечность, а ее номера тут, в Пряслене, она не знает.

Повесив на плечо сумку и подхватив на руки трясущегося в лихорадке сына, она выскочила из дома. Шесть минут понадобилось ей, чтобы добраться до поселковой больницы и заколотить в дверь. Она металась между крыльцом и окнами первого этажа, забранными в решетки, вставала на цыпочки, пытаясь заглянуть внутрь, стучала в стекло и снова возвращалась к двери. Но все тщетно. Ни одно окно не загорелось, ничьи шаги не раздались за дверью.

– О Господи…

Она начала всхлипывать, но тут же приказала себе заткнуться и собраться с мыслями. Вернулась в машину, нашла аптечку и, растворив таблетку парацетамола прямо в бутылке с остатками воды, влила лекарство в Митю.

– Холодно. Мама, закрой окно, там снег, – захныкал он, не открывая глаз.

– Сейчас, маленький, сейчас подействует. Потерпи, мой хороший.

Она завела двигатель, не зная, что ей делать. Машина тронулась с месте. Катерина была в отчаянии и не думала, куда едет. И только хлопнув дверью и распахивая чужую калитку, она поняла, где оказалась.

Костя, хоть и заспанный, быстро оценил ситуацию. Он одевался, пока Катерина, всхлипывая, объясняла про пустую больницу.

– Поедем в город, – решил он. – Тридцать километров, всего ничего. Я поведу.

Она с готовностью протянула ему ключи от машины. Костя достал из шкафа бутылку водки, и они выбежали во двор.

По дороге в город температура у Мити не спала, и кажется, поднялась даже выше. Набирая в ладонь водку, Катерина обтирала горячее тельце сына, и каждый раз от прикосновения влаги он истошно вскрикивал и начинал биться:

– Холодно! Мама!

– Потерпи, солнышко… – и снова выплескивала в ладонь едко пахнущую жидкость.

– Как же он так простыл! – причитала она. – Он же не купался. Это я… я не досмотрела. Я не досмотрела, – повторяла она как заведенная.

– Катя. Дети болеют. Ничего страшного.

– Он весь горячий. На нем можно яичницу жарить! Весь горячий… Я дала лекарство. Почему температура не падает?

Костя поправил зеркало заднего вида, чтобы видеть ее.

– Катя.

– Что?

– Посмотри, у него есть сыпь?

– Сейчас… Темно, не вижу. Почему ты спрашиваешь?

Костя щелкнул выключателем на потолке, болезненный желтый свет залил салон.

– Есть! – Катерина испуганно замерла. Зато Костя кивнул:

– Вот и хорошо.

– Что?

– Он рассказывал мне. Ведь его отец посадил его на поезд не просто так. У них в школе скарлатина.

– Да, правильно, – закивала головой Катерина. – Скарлатина, все верно. Это она? Это опасно?

– Уже нет. Приехали.

Костя помог ей выбраться из машины, взял на руки Митю и понес в приемное отделение, где, ко всеобщему облегчению, горел свет.

Спустя час кризис миновал, после укола температура спала, и Митя заснул. Дежурный врач успокоил Катерину, как мог, сказав, что утром можно будет забрать мальчика домой:

– Скарлатина – это не страшно, по крайней мере теперь, когда у человечества уже есть антибиотики.

Она и Костя продолжали сидеть у Митиной постели. Когда больничная тишина стала невыносимой, Костя отправился на улицу, и Катерина последовала за ним, проверив, что сын дышит мерно и глубоко.

В небе плыла луна, спеленутая туманом и сигаретным дымом, выдохнутым Костей – он стоял на ступенях крыльца.

– Ты снова начал курить…

Костя цокнул языком:

– Человек слаб.

– Только не ты. Ты сильный… Спасибо тебе. Не знаю, как бы я… справилась сама.

Костя коротко кивнул.

От невероятного напряжения, такого внезапного и так стремительно схлынувшего, Катерина перестала воспринимать Костю как чужого. Рядом с ней стоял человек, который знал о ней, возможно, больше, чем любой другой из живущих на земле. И от осознания этого Катерина сказала совсем не то, что собиралась, то, что никак не относилось ни к Мите, ни к только что пережитому.

– Она была как мы сейчас. Чуть старше меня, чуть младше тебя. Она казалась такой взрослой. А на самом деле была такой же, как я теперь. Беспомощной.

Костя смотрел прямо перед собой. От стиснутых зубов на щеках рельефно выделились резкие высокие скулы. А потом он заговорил:

– Я пытался перевязать ей голову, наволочкой. А она все смотрела на меня, силилась что-то сказать, и глаза у нее стали даже не синие, а какие-то фиолетовые. И потом прошептала «Это все жара…»

Катерина вцепилась руками в перила лестницы и довольно громко клацнула зубами. Костя посмотрел на нее, но не разглядел лица, потому что луна скрылась за тучей. Тогда он тронул ее за плечо. И в ответ она наконец-то разрыдалась, повернувшись к нему и уткнув лицо в его грудь. Между всхлипами она что-то бормотала, но он разобрал только многократно повторенное «мама, мамочка, мама…»

Она долго не могла успокоиться, а он не успокаивал. Даже не гладил, просто держал за плечи. И постепенно она стала затихать.

Луна побледнела, и все вокруг стало светлеть. Когда Катерина, наконец, перестала всхлипывать и подняла заплаканное лицо, Костя рассмотрел слипшиеся от влаги ресницы, обрамляющие ее темные глаза, с залегшими под ними тенями.