Боги богов - Рубанов Андрей Викторович - Страница 65

Когда я убью старика, решил Марат, я сохраню эту систему, она удобна. Если ты провозглашен божеством, не следует резко отказываться от своего статуса. Не поймут. Пусть молятся мне и моему изображению. Потом я исчезну, издохну или сдамся КЭР, но изображение останется, и мой культ будет поддерживаться сам собой, ибо жречество уже сформировано и оно не откажется от своих привилегий…

Как обычно, Отец незаметно исчез прямо во время молитвы. За ним замечалась склонность к дешевым эффектам. Войти в чей-нибудь дом, проломив стену, или голыми руками умертвить аборигена, росточком в метр пятьдесят и весом в сорок килограммов, или (как сейчас) бесшумно спрыгнуть с помоста и уйти в боковые храмовые ворота, пока пять тысяч смердов смотрят в небо и бубнят заклинания, — это он умел. Марат же покинул площадь с соблюдением всех церемоний, под гулкие рыдания труб и удары бубна, медленно, по главной лестнице, ведущей от подножия Пирамиды до самого ее верха, до парадных дворцовых ворот, окованных медью и сверкающих на послеполуденном солнце.

Поднялся над своим народом, как бы растворяясь понемногу в нестерпимом сиянии. Удалился. Изволил отбыть.

Сзади следовал Митрополит, довольно пыхтящий по причине того, что праздник удался. За первосвящеником — трое старших жрецов, членов Синедриона (слово ввел в обиход Отец, позаимствовав из словаря древнего христианского культа), за жрецами — личная охрана, далее — жены, потом еще один отряд воинов. Двух новых жен Отца вели отдельно, дабы более опытные жительницы гарема не столкнули юных конкуренток с уступов Пирамиды (такие случаи бывали).

Отец уже ждал в опочивальне: шумно фыркая, умывался, низко склоняясь над чаном со свежей родниковой водой, и Марат подумал, что сейчас тоже вполне удачный момент для выстрела в затылок; но едва мысль оформилась, как бывший легендарный преступник выпрямил бугрящуюся мышцами спину и обернулся: так посмотрел сквозь мокрые, спутанные, упавшие на лицо волосы, что Марат едва успел отвести взгляд.

Нет, в одиночку его не победить. Даже если будет пистолет. Даже если я схожу к Разъему и пропитаюсь силой от макушки до пальцев ног. У него звериный нюх, он всегда ждет удара, он никому не верит. Пока лежал парализованный — верная Нири пробовала всю его еду и напитки, а с тех пор, как излечился, ни разу не ел во дворце. Только в Городе и только то, что отнимал в чужих домах. Просто, эффективно, даже гениально: не желаешь быть отравленным — выхватывай пишу из чужих ртов, и чтоб никто не мог заранее узнать, из какого рта будет изъят новый кусок.

Спит мало и всегда в разное время, запираясь в комнате, лишенной окон, на самолично придуманные замки. Вентиляционная дыра забрана сеткой из тонких костяных пластин: не проползет змея, не пролезет иглозубая лягушка. Планы свои обсуждает только с Владыкой Города и только дальние, стратегические, а поговорив, уходит, и куда идет — неизвестно: то ли в спальни к женам, то ли в кузнечные мастерские, то ли в Узур подпитаться энергией, то ли в Город сбросить ее излишки. Воинов тренирует лично и за два года вымуштровал полторы сотни отборных головорезов, нечувствительных к боли, жаре, холоду и голоду. Причем едят все эти приученные к лишениям спецназовцы за пятерых, для их содержания учрежден специальный налог. Помимо личной гвардии (она же дворцовая охрана) есть еще ополчение, дважды в год призываемое для походов на север, за рабами. И еще храмовая служба безопасности, плюс несколько десятков осведомителей, их курирует лично Митрополит, ибо порядок в Городе есть священное дело. И еще мытари, подчиненные Синедриону, ибо сбор налогов есть тоже священное дело, а умение записывать цифры знаками есть тайна великая, доступная только жречеству. А еще есть городские лекари, следящие, чтобы никто не ходил по улицам, не вычесав из волос насекомых, и чтобы канава дураков засыпалась песком по мере наполнения.

В любую секунду Отец мог возникнуть рядом с любым лекарем, мытарем, жрецом, бойцом и казнить нерадивого извлечением внутренностей.

В последний год, правда, такие случаи почти прекратились, обычным наказанием было даже не избиение, а «цау». Схватив дурака за руку или ногу, Великий Отец при стечении публики швырял несчастного в небо, а там — как повезет. Можно приземлиться на чью-нибудь кровлю и отделаться ушибами, а можно сломать хребет…

И я тоже сломаю хребет, сказал себе Марат, если ошибусь. Если не сумею правильно подготовить покушение. Я даже знаю, как это будет: в случае провала великий вор не убьет меня, но изуродует. Превратит в того, кем сам был когда-то: в себя прежнего, в паралитика. Девятилетняя история покорения Золотой Планеты закончится двойной метаморфозой: беспомощный старик получит здоровье, силу и целый отдельный мир в безраздельное пользование, а полный энергии юнец, когда-то полагавший, что Вселенная принадлежит ему, обратится в беспомощного слюнявого инвалида.

Но этого не произойдет. Я не ошибусь. Я не владыка и не хозяин. Я даже не бывший студент-пилот. Я не бог и не полубог.

Бога вообще нет, а есть Кровь Космоса, и в нужный момент она наполнит меня и даст всё, что мне нужно.

— Извини, — тем временем процедил Отец. — Сам понимаешь. Восемь баб оприходовал, вспотел. Сейчас тебе другое корыто принесут.

Розовая от крови вода текла по его груди и животу, образовывала лужи на полу.

— Ничего, — сказал Марат, садясь на постель и расстегивая парадный медный нагрудник.

Не глядя, подхватил с блюда скользкий шарик черного банана, проглотил. Жадно — словно тоже оприходовал восьмерых юных дев — запил из кувшина. Вытер губы, сообщил:

— Завтра утром.

— Что? — спросил Отец, проверяя, осталась ли кровь на локтях.

— Ухожу завтра утром.

— На равнину?

— Да. Пойду один. Возьму двух носорогов. Нири не возьму, не хочу. Тебе надо — снаряжай отряд, пусть ее везут отдельно. Я устал ото всех, я один уеду.

Отец кивнул, снова вскинул глаза:

— Розовым мясом чую — ты что-то задумал.

Бананы как-то слишком быстро и сильно ударили Марату в голову, и он захохотал.

— Еще нет. Но подумать надо. В горах тихо, там хорошо думается… Скажи мне… Соломон Грин — твое настоящее имя?

Великий Отец убрал волосы назад, ухмыльнулся.

— Да.

— Мама назвала тебя в честь древнего царя, мудрейшего из мудрых?

— Я же сказал, мама умерла. А папа сидел. За то, что убил маму. Я его не спрашивал.

Марат снял тяжелый нагрудник.

— Я поеду через горы и буду думать, как мы поделим Фцо. Понимаешь меня, Соломон? Нас двое. Убивать ты меня не будешь, одному среди папуасов скучно, я тебе нужен. Когда мы возьмем здесь Фцо, как мы его поделим?

Великий вор набрал в горсть воды из чана и швырнул в Марата. Прокаркал:

— Остуди мозги. Бананов пережрал? Или ребра уже срослись? Тут столько всего, что нам обоим хватит.

— Врешь, Соломон, — весело сказал Марат, напоминание о сломанных ребрах его не расстроило. — Фцо есть Фцо. Оно может принадлежать только кому-то одному. Половина Фцо — это уже не Фцо, а только его половина, правильно?

Брови Отца поползли вверх, и он захохотал.

— Сообразил! Уважаю.

— А раз уважаешь, — Марат опять потянулся за бананом, — уступи мне сегодня своих баб.

Хохот Отца стал еще гуще и звонче.

— Каких именно?

— Новеньких.

— У тебя губа не дура. А если я тебе уши сейчас оторву? Или зубы вышибу?

— Если не уступишь, — продолжил Марат, как бы не испугавшись угрозы, — я не поверю, что ты разделишь со мной Фцо. Понимаешь меня, Соломон? Сегодня на этой планете есть две малолетки — они готовы для тебя сделать Фцо. Уступи их мне. Сегодня я хочу Фцо. А завтра уеду. Что скажешь?

Отец замолчал, но не перестал улыбаться.

— Надо подумать.

— А ты не думай, Соломон. Просто скажи: да или нет. Потом можешь оторвать мне уши. Обеих девочек, на всю ночь. Да или нет?

— Идиот, — ответил Отец в обычной манере, как скрежетал когда-то, беспомощный, в три слоя опутанный кабелями пленник утробы; упруго подшагнул, схватил Марата за волосы, нажал на затылок, несильно ударил своим лбом в его лоб.