Геббельс. Портрет на фоне дневника. - Ржевская Елена Моисеевна - Страница 69

30 июня 1941. Мы работаем теперь тремя секретными передатчиками на Россию. Тенденции: первый передатчик – троцкистский, второй – сепаратистский и третий – националистический, русский. Все резко направлены против сталинского режима. Мы применяем все методы и прибегаем к оправдавшим себя во время похода на запад уловкам… Отпечатано около 50 млн. листовок для Красной армии. Отправлено и приказано сбросить с самолетов. Москва изымает радиоаппараты… В Москве нас упрекают в том, что мы хотим реставрировать царизм. Этой лжи мы быстро отрубим голову… В США возрастающий кризис. Рузвельт сидит между двух стульев. Лагерь изоляционистов все больше одерживает верх. В Лондоне фронт противника дает глубокие трещины. Антибольшевизм засел все же глубоко. Всходит посев нашей прежней пропаганды…

Европа объединяется, по словам Геббельса, в «крестовый поход» против Советского Союза. В Испании записалось 50 000 добровольцев.

«Прекрасный воскресный день, хотя идет дождь, но он озарен светом победы… С Магдой и Ш. проверял планы новостроек в Ланке. Вечером Магда уезжает в Мюнхен, чтобы закупить там картины на большой художественной выставке, и в Вену для осмотра здания для наших целей… Темп в Берлине почти захватывает дыхание. В этот период я должен прямо-таки красть для себя время. Но я желал как раз такой жизни, и она действительно красива. Вечером хроника. Прекрасные съемки с Востока. Захватывающее дыхание киномонтажа… Рига в наших руках. Крупные танковые бои под Луцком. Сводки из Москвы очень присмирели».

1 июля 1941. Вчера: налеты на Гамбург, Бремен, Киль. На этот раз с некоторым успехом… Русские обороняются отчаянно. Русская танковая дивизия прорывает наши танковые позиции… Группа Маннергейма в Финляндии готова к операциям. Группа Дитла выступила в направлении Мурманска. Прорвана линия дзотов… Дела в основном идут хорошо, однако русские сопротивляются сильнее, чем предполагалось вначале. Наши потери в людях и материальной части значительны… – Защищаясь от такой непредвиденной напасти, Геббельс отбирает в мировой прессе все, что служит подспорьем в его пропагандистском хозяйстве, что укрепляет его самого. – Во всех странах необычайно восхищаются мощью наших вооруженных сил… В США возрастающий раскол общественного мнения. Гувер и изоляционисты резко возражают против вступления в войну, а также церковные круги. В Лондоне происходит подобное.

Он записывает, что итальянский корпус, с согласия фюрера, направляется в Румынию, в Норвегии Тербовен формирует легион добровольцев, шведский министр иностранных дел открыто выступает в пользу Германии.

Но все далеко не так превосходно, как это хотел бы видеть Геббельс. Угрожающее бедствие с продовольствием, в которое национал-социализм вверг Германию и всю фашистскую коалицию, и другие осложнения пугают Геббельса и дают о себе знать в записях. «Антонеску без народа. Я это предсказывал… Растущая ненависть к немцам». Борман получил ранг имперского министра. И если в Германии очень плохо с продовольствием, то в Италии и вовсе «безутешная картина». «Повсюду отсутствует организация и систематика. Нет ни карточной системы, ни приличной еды, а вместе с тем большой аппетит на завоевания. Хотят, по возможности, чтобы мы вели войну, а сами пожинать плоды. Фашизм еще не преодолел свой внутренний кризис. Он болен телом и душой. Слишком сильно разъедает коррупция».

Фюрер отклонил снова попытку ОКВ издавать «церковный журнал для солдат». Геббельс, когда-то пожелавший национал-социализм объявить христианской религией, что пришлось не по вкусу Гитлеру, тотчас встроился вслед за фюрером в отрицание христианства. Понаторев в этом, он наставляет заинтересованное лицо: «У солдат теперь есть занятие получше, чем читать трактатики. Я объясняю это и читаю при этом краткую лекцию о бессмысленной логике христианской религии, что и производит на него глубокое впечатление», – упивается он. Его успех, о котором он хвастливо твердит, – успех его статей, выступлений, соперничества с московской пропагандой и проч. – в одном ряду с успехами на фронте и не должен затмеваться ими. Вот и на исходе этого дня, работая над материалом кинохроники, он создает «настоящий шедевр», и никак не меньше.

2 июля 1941. Вчера: на Восточном фронте: боевые действия продолжаются. Усиленное и отчаянное сопротивление противника… Армейская группа «Юг»: отражена попытка вражеского прорыва… Под Белостоком отчаянная попытка прорыва. У противника много убитых, мало раненых и пленных. Один красный полк прорвался. Бои нового образца… Рига полностью занята… В общем, происходят очень тяжелые бои. О «прогулке» не может быть и речи. Красный режим мобилизовал народ. К этому прибавляется еще и баснословное упрямство русских. Наши солдаты еле справляются. Но до сих пор все идет по плану. Положение не критическое, но серьезное и требует всех усилий. Русские торжествуют в своих сводках. Немного громко и слишком рано. Мы резко выступаем против этого, – протестует Геббельс, очень чувствительный к срыву представлений о Советском Союзе как о легкой добыче. – Лондон помогает им расфуфыренными описаниями сражений, но мы это уже знаем из нашего похода на запад. Это цветочки, а ягодки впереди. В США становятся все наглее. Нокс[62] произносит дерзкую речь с требованием о немедленном вступлении в войну… Наше положение улучшается с каждым часом. Если продлится так еще несколько дней, то тогда мы преодолеем самое трудное… Мы снова за один день уничтожаем 235 русских самолетов. Если русские потеряют свой военно-воздушный флот, то они тогда погибли. Дай бог!

Под этой же датой Геббельс записал: «Лондон поднимает ужасный крик по поводу предполагаемого предложения о мире, исходящего от фон Папена, поводом чему послужил безобидный разговор. Мы выливаем холодный душ опровержений». И становится довольно ясно, что был предпринят зондаж, на который англичане, к их чести, отреагировали явным презрением. На следующий день Геббельс записывает, что накануне «кольцо под Белостоком крепко сомкнулось, 20 дивизий, 100 000 человек и необозримые трофеи».

3 июля 1941. Большая шумиха в связи с подготавливаемым бегством Сталина из Москвы… Аманн занимается уже созданием крупных газет в оккупированных областях. «Фелькишер беобахтер» в Москве» – вот это было бы кое-что новое!

4 июля 1941. Вчера: сильные налеты английской авиации на северную и западную Германию. На Восточном фронте: кольцо под Новогрудком плотно замкнулось. Надо ожидать колоссальных трофеев… В остальном на всех участках фронта непрерывно продолжается продвижение… Но русские сражаются все же очень упорно и ожесточенно… Наши потери к масштабу операций все же еще незначительные. Великолепное положение на Центральном фронте. Здесь враг становится также менее устойчивым… Русские несут большие потери в самолетах. Они не отваживаются больше совершать ночные налеты на наши восточные города. Их союзником является пока еще славянское упрямство. Но и оно в один прекрасный день исчезнет. Сталин ранним утром держит речь: защитительная речь дурной совести, пропитанная глубоким пессимизмом. Он описывает всю серьезность положения, призывает саботировать наше продвижение и предостерегает от паникеров и распространяемых вражеских слухов… За границей, прежде всего в США, а также и в Лондоне, видят положение Москвы в мрачном свете. Думают, что начинается одна из величайших в истории битв на уничтожение. И в этом, несомненно, правы… Потери русских в Белостокском котле чудовищны… Удар по Москве… Кажется, что сопротивление красных по всему фронту медленно сламывается… Сталин призвал сжигать урожаи и запасы. Мы отвечаем на это совершенно открыто, что России нечего ожидать от нас после поражения и мы оставим ее подыхать с голоду. Вероятно, это охладит чересчур горячие головы.