Последний дон - Пьюзо Марио - Страница 99

Теперь Пиппи оставалось пройти вдоль длинной аллеи между двух шеренг деревянного штакетника, покрашенного в зеленый цвет и увитого розами. Апартаменты Мишель находились в глубине старой, реликтовой части Санта-Моники, по сей день сохранившей буколическую невинность. Аромат древности окружал даже деревянные здания, отделенные одно от другого плавательными бассейнами, украшенными белыми скамейками.

Откуда-то издалека, из-за деревьев в противоположном конце аллеи, доносилось урчание работающего на холостом ходу автомобильного двигателя. Это насторожило Пиппи, он всегда пребывал настороже. И в тот же миг ему на глаза попался человек, встающий ему навстречу с одной из скамеек. Пиппи был так удивлен, что сказал:

– Какого дьявола ты здесь делаешь?

Но человек не протянул к нему руку для пожатия, и в тот же миг Пиппи все стало ясно. Он понял, что должно вот-вот произойти. Его мозг обрабатывал так много информации, что Пиппи оказался не в состоянии реагировать. Увидел появление пистолета, очень маленького и невзрачного, увидел желваки на окаменевшем от напряжения лице убийцы. И впервые в жизни постиг смысл выражения, которое было написано на лицах людей, собственноручно отправленных им на тот свет, понял их безмерное изумление тому, что жизнь окончена. И осознал, что наконец должен заплатить по счетам за прожитую жизнь. У него даже промелькнула мысль, что убийца плохой стратег, что подходить к делу надо было вовсе не так.

Он постарался сделать все, что мог, зная, что снисхождения ему не будет. Бросил пакеты с покупками и ринулся вперед, одновременно хватаясь за пистолет. Убийца метнулся навстречу, и Пиппи торжествующе вцепился в него. Шесть пуль подняли его тело в воздух и швырнули на толстое покрывало цветов у подножия зеленой изгороди. Он ощутил их свежий аромат. Поднял глаза на стоящего над ним человека и процедил:

– Проклятый Сантадио.

Затем последняя пуля сокрушила его череп. Пиппи Де Лены не стало.

Глава 16

Рано утром, в день уготованной Пиппи Де Лене смерти, Кросс захватил Афину из ее дома в Малибу, и они вместе поехали в Сан-Диего, чтобы навестить Бетани.

Медсестры уже приготовили Бетани, одев ее для прогулки. Кросс увидел в ней смутное отражение ее матери и обратил внимание, что девочка не по годам высока. Глаза ее и лицо по-прежнему оставались пустыми, а конечности чересчур расхлябанными. Ее черты казались немного неопределенными, будто размытыми, словно кусок побывавшего в употреблении мыла. На ней по-прежнему был красный клеенчатый фартук, защищавший ее одежду от красок во время занятий живописью. В тот день она с самого утра рисовала на стене. Бетани никоим образом не отреагировала на их появление, а от объятий и поцелуев матери уклонялась, отворачивая лицо.

Не обращая на это внимания, Афина обняла дочь еще крепче.

Они затеяли пикник у озера в лесочке неподалеку. Афина собрала корзинку с провизией.

Во время короткой поездки, пока Афина вела машину, Бетани сидела между ними. Афина часто откидывала волосы Бетани со лба и гладила ее по щеке, а та безотрывно смотрела прямо перед собой.

Кросс думал о том, как в конце дня он с Афиной вернется в Малибу и будет заниматься с ней любовью. Воображал ее обнаженное тело в постели и себя, стоящего над ней.

И вдруг Бетани заговорила, обращаясь к нему. До сей поры она ни разу не признавала его существования. Поглядев на него невыразительными зелеными глазами, она вымолвила:

– Ты кто?

Ответила Афина, и голос ее был безупречен, будто Бетани задала самый естественный на свете вопрос.

– Его зовут Кросс, он мой лучший друг.

Бетани, словно не услышав ответа, снова замкнулась в своей скорлупе.

Афина остановила машину в нескольких ярдах от сверкающего озера, приютившегося в лесу, – крохотный голубой драгоценный камень на обширном зеленом полотне. Кросс взял корзинку с едой, Афина расстелила на траве красную скатерть и разложила хрустящие зеленые салфетки, вилки и ложки. Вышитые на скатерти музыкальные инструменты привлекли внимание Бетани. Затем Афина разложила груду разнообразных сандвичей, расставила стеклянные миски с картофельным салатом и нарезанными фруктами. Потом тарелку пирожных, истекающих кремом. И тарелочку с жареной курицей. Готовила все это она с безупречным мастерством официанта, потому что Бетани любила поесть.

Вернувшись к машине, Кросс достал из багажника коробку содовой воды и принес ее к столу. В корзинке были стаканы, и Кросс налил всем воды. Афина протянула свой стакан Бетани, но та отстранила ее руку, наблюдая за Кроссом.

Кросс посмотрел девочке прямо в глаза. Лицо ребенка хранило совершеннейшую неподвижность, словно маска, но глаза ее теперь ожили. Она словно застряла в некой тайной пещере, где сгорает на медленном огне, но не может позвать на помощь, потому что обожженная кожа не перенесла бы даже легчайшего прикосновения.

Пока они ели, Афина приняла на себя роль бесчувственной болтушки, пытаясь рассмешить Бетани. Кросс изумлялся тому, насколько мастерски она держалась, тараторя без умолку, подчеркнуто занудно и однообразно, словно аутистическое поведение ее ребенка – совершенно естественная вещь, относясь к Бетани, как к подружке-сплетнице, хотя девочка ни разу не отозвалась ни звуком. Афина импровизировала вдохновенный монолог, чтобы смягчить собственную боль.

Наконец настало время десерта. Развернув одно из пирожных с кремом, Афина протянула его Бетани, но та отвергла его. Тогда Афина предложила еще одно пирожное Кроссу, однако и тот покачал головой. Он начал сильно нервничать, потому что было совершенно очевидно, что Бетани сердится на мать, хотя и поглотила невероятное количество пищи. Афина тоже явно почувствовала это.

Афина ела пирожное, с энтузиазмом восклицая о том, какое оно вкусное. Развернула еще два и положила их перед Бетани. Вообще-то девочка любила сладости. Бетани взяла пирожные со скатерти и положила их на траву. Через пару минут они покрылись насекомыми. Тогда Бетани подняла оба пирожных и сунула одно в рот. Второе протянула Кроссу. Без малейших колебаний Кросс последовал ее примеру. По небу и деснам распространилось щекочущее, покалывающее ощущение. Он быстро отхлебнул немного содовой, чтобы прополоскать рот. Бетани поглядела на Афину.

Та напустила на себя сосредоточенный вид, словно актриса, собирающаяся сыграть трудную сцену, потом рассмеялась удивительно заразительным смехом и хлопнула в ладоши.

– Я же говорила тебе, что они вкусные!

Развернула еще одно пирожное, но Бетани отвергла его, и Кросс тоже. Бросив пирожное на траву, Афина взяла свою салфетку и утерла Бетани рот, а потом точно так же поступила с Кроссом. Казалось, она наслаждается происходящим.

По пути обратно в госпиталь Афина обращалась к Кроссу с такими же интонациями, какие пускала в ход с Бетани, будто и он тоже аутист. Внимательно понаблюдав за ней, Бетани повернулась, чтобы рассмотреть Кросса.

Когда они высаживали ребенка в больнице, Бетани на мгновение взяла Кросса за руку.

– Ты красивый, – сказала она. Но когда Кросс попытался поцеловать ее на прощание, девочка лишь отвернулась и побежала прочь.

По дороге обратно в Малибу Афина возбужденно проговорила:

– Она отреагировала на тебя, это очень добрый знак.

– Потому что я красивый, – сухо отозвался Кросс.

– Нет, потому что ты можешь есть насекомых. Я не менее красива, чем ты, а меня она ненавидит… – Афина радостно улыбнулась, и, как всегда, у Кросса от ее красоты закружилась голова, а в душе всколыхнулась тревога.

– Она думает, что ты такой же, как она, – промолвила Афина. – Она думает, что ты аутист.

Восхищенный этой идеей, Кросс рассмеялся.

– Может, она и права. Может, тебе следует отправить меня в больницу вместе с нею.

– Нет, – улыбнулась Афина. – Тогда я не смогу получить доступ к твоему телу, когда захочу. Кроме того, я собираюсь забрать ее оттуда, когда окончу «Мессалину».

Они подкатили к дому Афины в Малибу, и Кросс вышел вместе с ней. Они планировали, что он переночует здесь. К этому времени он уже научился понимать Афину: чем больше она встревожена, тем жизнерадостней себя ведет.