Последний дон - Пьюзо Марио - Страница 95

Эрнест открыл дверь, ведущую в лечебные кабинеты. По пути вдоль коридора его приветствовали портреты Суперзвезд. Коридор вел в шесть лечебных кабинетов, по три двери с каждой стороны. В конце коридора располагался рабочий кабинет Кеннета и конференц-зал, в котором Эрнест болтал с ним множество раз. К кабинету Кеннета примыкал его собственный лечебный кабинет со специальным гидравлическим зубоврачебным креслом, где Кеннет лечил пациентов высшего разряда.

Это кресло было сверхшикарным – с очень толстой обивкой и очень мягкой кожей. Рядом с креслом стоял столик на колесиках с дыхательной маской. На пульте со шлангами, прикрепленными к скрытым баллонам кислорода и закиси азота, оба вентиля были повернуты на ноль.

Эрнест выставил вентили так, чтобы получить смесь кислорода и закиси азота пятьдесят на пятьдесят. Затем сел в кресло и наложил маску на лицо. Расслабился. В конце концов, на сей раз Кеннет не будет втыкать нож в его десны. Все боли и страдания покинули тело Эрнеста, его мысленный взор охватил целый мир. Он чувствовал себя чудесно, мысль о смерти казалась просто нелепой. В его мозгу зароились идеи будущих романов, откровения о множестве знакомых людей – все до единого лишенные злорадства, вот за что он обожал закись азота. Дьявол, он забыл переписать свои посмертные записки; Эрнест вдруг понял, что, вопреки всем его добрым намерениям и великолепному языку, послания по сути своей оскорбительны. Он оказался в огромном воздушном шаре, возносящемся над знакомым миром. Думал об Элае Маррионе, уже отправившемся навстречу своей участи, добившемся великого могущества, перед которым преклонялся за его ум и безжалостность в употреблении этого могущества. И все же, когда лучшая книга Эрнеста вышла из печати и была куплена для кино – та самая, что принесла ему Пулитцеровскую премию, Элай пришел на вечеринку с коктейлем, заданную Эрнесту его издателями.

– Вы чудесный писатель, – протянув руку, сказал Элай. Его приход на вечеринку стал сенсацией, породившей голливудские сплетни. И великий Элай Маррион выказал Эрнесту свой последний и абсолютный знак уважения – дал ему проценты. И неважно, что Бентс отобрал их после смерти Марриона.

Да и Бентс не злодей. Его неустанная гонка за прибылью – качество, нажитое из-за непрерывного вращения в этом особом мирке. Если говорить правду, Скиппи Дир куда хуже, потому что Дир, при его интеллигентности, обаянии и первобытной энергии, предающий близких людей чисто инстинктивно, куда более смертоносен.

И еще одно откровение пришло к Эрнесту. Почему он вечно пробивался в Голливуд и кино, глядевшие на него свысока? Из-за зависти. Кино стало самым почитаемым видом искусства, да и сам он обожал фильмы – во всяком случае, хорошие. Но еще больше он завидовал взаимоотношениям, возникающим при производстве кино. Актеры, съемочная группа, режиссер, Суперзвезды и даже «пиджаки», эти невежественные администраторы, держатся друг за дружку, как патриархальное семейство, во всяком случае, до окончания съемок. Потом дарят друг другу подарки, целуются, обнимаются и клянутся в любви до гроба. Какое это, должно быть, чудесное ощущение! Эрнесту припомнилось, как во время написания первого сценария с Клавдией он тешил себя надеждой, что будет принят в эту семью.

Но разве такое возможно при его характере и злорадном остроумии, его постоянном осмеянии всего и вся? Но в сладостном опьянении закисью азота он не мог судить строго даже себя самого. Он имел такое право, он написал великие книги (Эрнест был диковинкой среди романистов, потому что на самом деле обожал свои книги) и заслужил более уважительное отношение.

Блаженно упоенный всепрощающей закисью азота, Эрнест решил, что вообще-то не хочет умирать. Деньги не настолько важны, Бентс пойдет на попятную, или Клавдия с Молли найдут какой-нибудь выход.

Затем ему вспомнились все его унижения. Ни одна из жен не любила его по-настоящему. Он будто побирался, никогда не получая наслаждения и от платной любви. К его книгам относились с уважением, но до преклонения, делающего писателя богатым, ни разу не доходило. Некоторые критики поносили его, а Эрнест принимал это с хорошим лицом. В конце концов, с какой стати сердиться на критиков, они всего лишь отрабатывают свой хлеб. Но их реплики ранили его в самое сердце. И все друзья до единого, хотя порой и наслаждались его компанией, его остроумием и честностью, никогда не были особенно близки с ним, даже Кеннет. Если Клавдия обожает его от всей души, то Молли Фландерс и Кеннет просто испытывают к нему жалость.

Протянув руку, Эрнест выключил «веселящий газ». Ему потребовалась всего пара минут, чтобы голова прояснилась, после чего он перешел в кабинет Кеннета.

Депрессия вернулась. Откинувшись на спинку комфортабельного кресла-шезлонга Кеннета, Эрнест наблюдал, как над Беверли-Хиллз восходит солнце. Его душил такой гнев на студию, надувшую его в очередной раз, что Эрнест уже не мог наслаждаться ничем. Ненавидел рассвет нового дня; по ночам очень рано принимал снотворное и старался спать как можно дольше… Надо же, подвергнуться унижению со стороны подобных людей – людей, которых он всегда презирал. Теперь он не в состоянии даже читать, хотя раньше это удовольствие никогда не подводило его. И, конечно, больше не может писать. Элегантная проза, столь часто превозносившаяся до небес, стала фальшивой, дутой, претенциозной. Он больше не упивался процессом творчества.

Уже довольно давно он каждое утро пробуждался, страшась надвигающегося дня, чувствуя себя настолько разбитым, что не находил сил даже для бритья и душа. Да вдобавок он разорился. Заработал миллионы и пустил их прахом, растратив на азартные игры, женщин и алкоголь. Или просто отдал. Деньги никогда не играли для него важной роли – до сей поры.

А последние два месяца он не мог отослать детям и женам алименты. В отличие от большинства мужчин, отсылая эти чеки, Эрнест радовался. За пять лет он не опубликовал ни одной новой книги, а его характер стал менее приятным даже для него самого. Он всегда сетовал на судьбу. Он был как больной зуб в челюсти общества. И этот образ угнетал его. Что за скверный, мелодраматический эпитет для писателя его таланта! Эрнеста захлестнула волна меланхолии, совершенно лишив воли.

Вскочив из шезлонга, он прошел в лечебный кабинет. Кеннет рассказал, что надо делать. Эрнест вытащил шланг с двумя муфтами – одна для кислорода, другая для закиси азота. Потом подключил только одну. Закись азота. Сел в зубоврачебное кресло, протянул руку и повернул вентиль. В этот миг ему пришло в голову, что должен же быть какой-то способ получить хотя бы десять процентов кислорода в смеси, чтобы смерть была не так уж неотвратима. Но тут же взял маску и наложил ее на лицо.

Чистая закись азота хлынула в его организм, и Эрнест пережил момент экстаза, смывший все боли и радости. Ударившая в мозг струя закиси азота вышибла его из черепа. Уже стоя на пороге небытия, Эрнест пережил последний момент чистейшего удовольствия и в этот миг поверил, что Бог и рай существуют.

Молли Фландерс налетела на Бобби Бентса и Скиппи Дира, как коршун; будь Элай Маррион еще жив, она вела бы себя более осмотрительно.

– У вас вот-вот выйдет новое продолжение сериала по книге Эрнеста. Мое постановление не допустит этого. Теперь права принадлежат наследникам Эрнеста. Разумеется, не исключено, что вам удастся добиться отмены постановления и выпустить фильм, но тогда я подам иск. Если я выиграю, эта картина будет принадлежать Эрнесту, а вместе с ней и почти вся прибыль от нее. И уж наверняка мы сможем помешать вам выпустить новые серии, использующие героев этой книги. Что ж, мы можем обойтись и без этого, и без многолетней тяжбы. Вы платите пять миллионов задатка и десять процентов валового дохода с каждой картины. А еще я хочу правдивый и заверенный отчет о доходах от продажи видеокассет.

Дир ужаснулся, Бентс впал в ярость. Эрнест Вейл, писатель, получит просто чудовищный процент, столько не получает никто, кроме Суперзвезд, а это дьявольски возмутительно.