Последний дон - Пьюзо Марио - Страница 105

– Ничего этого ты не делала, – в утешение ей сказал Кросс. – Просто такова твоя участь, как говорят в моей семье. Что же до Сканнета, он был камнем в твоем ботинке, как гласит еще одна наша семейная поговорка, так почему же тебе было не избавиться от него?

Афина подарила ему короткий поцелуй в губы.

– А теперь у меня есть свой странствующий рыцарь без страха и упрека. Единственная проблема в том, что ты не ограничиваешься убийством драконов.

– А если через пять лет ей не станет лучше, как говорил доктор, что тогда? – поинтересовался Кросс.

– Мне наплевать на то, что говорят. Надежда всегда остается. Я буду с ней до конца жизни.

– И не будешь скучать по своей работе?

– Конечно, буду, и тебя мне будет недоставать, – промолвила Афина. – Но, в конце концов, я делаю то, что считаю правильным, а не представляюсь героиней из фильма. – В голосе ее прозвучала улыбка, словно эта мысль ее позабавила, а затем Афина добавила невыразительным тоном: – Я хочу, чтобы она любила меня, вот и все, чего я хочу.

Поцеловав друг друга на прощанье, они разошлись по отдельным спальням.

Назавтра утром они отвезли Бетани в клинику. Афине было нелегко проститься с дочерью. Обнимая девочку, она плакала, но Бетани ничуть не прониклась ее чувствами. Оттолкнула мать и приготовилась оттолкнуть Кросса, но он вовсе и не собирался ее обнимать.

На мгновение Кросса охватил гнев на Афину за то, что она так беспомощна перед дочерью. Наблюдавший за этим доктор сказал Афине:

– Когда вы вернетесь, вам придется пройти очень серьезную выучку, чтобы иметь дело с этим ребенком.

– Я постараюсь вернуться как можно быстрее, – сообщила Афина.

– Вам незачем торопиться, – заверил доктор. – Она живет в мире, где время попросту не существует.

Во время полета обратно в Лос-Анджелес Кросс и Афина сошлись на том, что он отправится в Вегас и не станет провожать Афину до Малибу. Это был единственный ужасный момент за все путешествие. Добрых полчаса Афина была сломлена своим горем и плакала, не говоря ни слова. Потом успокоилась.

При расставании она сказала Кроссу:

– Мне жаль, что мы так и не занялись любовью в Париже.

Но Кросс понимал, что эти слова – простая любезность. В это самое время одна мысль о близости была для нее отталкивающей. Сейчас Афина, как и ее дочь, спряталась от окружающего мира в свою скорлупу.

В аэропорту Кросса встречал большой лимузин, за рулем которого сидел солдат из охотничьей хижины. На заднем сиденье был Лиа Вацци. Лиа сразу закрыл стеклянную перегородку, чтобы водитель не слышал разговор.

– Детектив Лоузи наведывался ко мне снова, – сообщил он. – Следующий визит станет для него последним.

– Проявляй терпение, – сказал Кросс.

– Симптомы мне знакомы, уж в этом ты мне поверь. Тут что-то другое. Команда из анклава в Бронксе перебралась в Лос-Анджелес, и я не знаю, по чьему приказу. Я бы сказал, что тебе нужны телохранители.

– Пока нет, – возразил Кросс. – Ты собрал свою команду из шести человек?

– Да. Но эти люди не станут действовать против Клерикуцио напрямую.

Вернувшись в «Занаду», Кросс нашел там записку от Эндрю Полларда, полное личное дело Джима Лоузи, оказавшееся весьма интересным чтивом. И кое-какие сведения, давшие основания для немедленных действий.

Кросс взял из кассы казино сто штук, сплошь сотенными купюрами. Сказал Лиа, что им предстоит поездка в Лос-Анджелес. И добавил, что водителем должен быть сам Лиа, чтобы больше никого с ними не было. Показал ему записку Полларда. Они вылетели в Лос-Анджелес на следующий день и взяли напрокат машину, чтобы поехать в Санта-Монику.

Фил Шарки подстригал газон перед домом. Выбравшись из машины вместе с Лиа, Кросс назвался другом Полларда, нуждающимся в информации. Лиа внимательно изучил лицо Шарки. Затем вернулся обратно в машину.

Фил Шарки выглядел не так впечатляюще, как Джим Лоузи, но достаточно грозно. Кроме того, на его лице было написано, что годы службы в полиции подточили его веру в род человеческий. В нем чувствовалась неусыпная подозрительность и серьезность манер, присущие лучшим полицейским. Но он отнюдь не чувствовал себя счастливым.

Шарки пригласил Кросса в дом – настоящую хижину, внутри все выглядело запущенным и потрепанным; заброшенный вид жилища, где нет места ни женщине, ни детям. Первым делом Шарки позвонил Полларду, чтобы убедиться в личности посетителя, потом без каких-либо любезностей – предложения сесть или выпить – заявил:

– Валяйте, спрашивайте.

Открыв портфель, Кросс извлек пакет с сотенными бумажками.

– Здесь десять штук. Это всего лишь за то, что вы согласились на этот разговор. Но разговор предстоит не такой уж короткий. Как насчет пива и местечка, чтобы присесть?

Лицо Шарки расплылось в ухмылке. «Он приветлив на курьезный манер, хороший партнер как фараон», – подумал Кросс. Шарки небрежно сунул деньги в брючный карман.

– Вы мне нравитесь. Вы умны. Вы знаете, что языки развязывают деньги, а не чушь собачья.

Они сели за круглый столик на заднем крыльце хижины с видом через Оушн-авеню на песчаный пляж и море и потягивали пиво из бутылок. Шарки похлопал себя по карману, словно хотел убедиться, что деньги все еще на месте.

– Если я услышу правильные ответы, – поведал Кросс, – последует еще двадцать штук сразу после разговора, затем, если вы будете держать язык за зубами насчет моего визита сюда, я загляну к вам еще через два месяца со следующими пятьюдесятью штуками.

Шарки ответил ему ухмылкой, но теперь в ней мелькнул намек на озорство.

– Через два месяца вам будет наплевать, кому я скажу, не так ли?

– Да, – подтвердил Кросс.

Теперь Шарки стал серьезен.

– Я не скажу вам ничего такого, что может навлечь обвинения хоть на кого-нибудь.

– Ну, тогда вы не знаете, кто я на самом деле, – заметил Кросс. – Может быть, вам лучше позвонить Полларду снова.

– Я знаю, кто вы такой, – отрубил Шарки. – Джим Лоузи сказал мне, что я должен вам всячески угождать. Во всех отношениях. – Затем он напустил на себя вид заинтересованного слушателя, неотъемлемый от его профессии.

– Вы с Джимом Лоузи были партнерами последние десять лет, – изрек Кросс, – и оба зарабатывали неплохие деньги на стороне. А затем вы ушли на пенсию. Я бы хотел знать почему.

– Значит, вы целите в Джима, – резюмировал Шарки. – Это очень опасно. Он самый отважный и самый умный легавый из всех, кого я когда-либо знал.

– А как насчет честности? – поинтересовался Кросс.

– Мы были легавыми, да вдобавок в Лос-Анджелесе. Вам известно, что это за хренотень? Если бы мы делали свое настоящее дело и вышибали мозги латинам и черным, против нас возбудили бы иски, и мы лишились бы работы. Единственно, кого мы могли арестовывать, не впутываясь в неприятности, были белые охламоны, имеющие денежки. Слушайте, у меня нет никаких предубеждений, но с какой стати мне бросать белых парней за решетку, когда я не могу бросить за решетку других? Это несправедливо.

– Но, насколько я понимаю, у Джима полон сундук медалей, – заметил Кросс. – Да и у вас таковые имеются.

– Нетрудно стать героем-легавым в этом городке, если у вас хотя бы малость не тонка кишка, – развел руками Шарки. – Масса этих парней не знала, что можно прийти к соглашению, если потолковать по-хорошему. Некоторые из них были отъявленными убийцами. Так что нам приходилось обороняться, и мы получили кое-какие медали. И поверьте мне, мы никогда не напрашивались на поединок.

Кросс сомневался в каждом слове Шарки. Джим Лоузи был прирожденным сторонником силовых мер, несмотря на свои шикарные одежды.

– А вы были партнерами во всем? – спросил Кросс. – Вы знали обо всем, что происходит?

– Это с Джимом-то Лоузи? – рассмеялся Шарки. – Он всегда был боссом. Иной раз я даже не знал в точности, что мы делаем. Я даже не знал, сколько нам платят. Все это улаживал Джим и давал мне то, что, по его словам, было моей долей по справедливости. – Он мгновение помолчал. – Он играл по собственным правилам.