Крестный отец - Пьюзо Марио - Страница 105

Джонни велел Вирджинии отправить девочек на ранчо и расцеловал их на прощанье с растроганной улыбкой. Он их отлично понимал. Какой ребенок променяет лошадей, катанье верхом на выезд в город с ворчливым папашей, который по праву родителя сам выбирает программу развлечений?

— Я только промочу горло и тоже уберусь, — сказал он Вирджинии.

— Хорошо. — Сегодня она явно встала не с той ноги, что было нетипично для нее, но очевидно с первого взгляда. Не очень-то ей легко вести подобную жизнь.

Она заметила, что он наливает себе необычно много.

— Ты это для поднятия духа? С чего бы, у тебя, кажется, на сегодняшний день все в полном ажуре. Вот уж не предполагала, что в тебе прорежутся качества делового человека.

Джонни усмехнулся:

— А-а, не боги горшки обжигают, — думая про себя, так вот, значит, что. Он прекрасно знал женщин и понял в эту минуту, что Вирджинии тягостно наблюдать, какой удачей обернулись для него шаги на новом поприще. Женщины вообще не любят, когда у их мужчин слишком хорошо идут дела. Это их расстраивает. Они в этом видят угрозу той власти над мужчиной, которой их наделяет привязанность, привычка к интимной близости, узы супружества… И больше чтобы сделать ей приятное, чем поделиться своими горестями, прибавил: — Да и какое это имеет значение, если я все равно не могу петь.

В голосе Вирджинии зазвучало раздражение:

— Ой, Джонни, хватит уже быть ребенком! За тридцать пять перевалил, слава богу. Петь, не петь — почему тебя должен волновать этот вздор? Тем более ты и зарабатываешь больше как продюсер.

Джонни посмотрел на нее с любопытством.

— Я — певец. Я люблю петь. При чем тут возраст?

Вирджиния нетерпеливо отмахнулась:

— Не знаю, мне твое пение никогда не нравилось. Очень рада, что ты больше не можешь петь, — ты теперь доказал, что можешь выпускать картины.

Джонни отозвался вспышкой ярости, неожиданной для них обоих:

— Это надо же ляпнуть такую гадость!

Он был потрясен. Как могла Вирджиния таить в себе подобные чувства, подобную неприязнь к нему!

Вирджиния с улыбкой следила за его оскорбленным лицом. И, так как ощущать на себе его гнев было для нее делом неслыханным, сказала:

— А что я, по-твоему, должна была испытывать, когда за тобой из-за этих твоих песенок табунами гонялись девки? Что ты бы испытал, если б я вздумала гулять по улице с задранной юбкой для того, чтобы за мной гонялись мужчины? А вот этим и было твое пение, и я всей душой желала — пусть он лишится голоса, пусть больше никогда не сможет петь. Впрочем, все это было до того, как мы развелись.

Джонни осушил до дна свой стакан.

— Ничего ты не понимаешь. Ни черта.

Он вышел на кухню и набрал по телефону номер Нино. Быстро договорился с ним провести конец недели в Палм-Спрингс, дал ему телефон одной красотки, свежей, юной и в самом деле очень привлекательной, с которой давно уже собирался познакомиться поближе.

— Для тебя пусть прихватит кого-нибудь из подружек, — сказал Джонни. — Жди меня, я заеду через час.

Вирджиния попрощалась с ним прохладно. Плевать, это был тот редкий случай, когда она разозлила его всерьез. К черту, на этот уик-энд он даст себе волю, очистится от всей этой мути до самых печенок.

То ли дело Палм-Спрингс — одна красота! Собственный дом в Палм-Спрингс Джонни в это время года держал открытым — с прислугой и всем прочим, что требуется. В обществе девочек — совсем молоденьких, не успевших стать прожженными хищницами, — было легко и приятно. Подъехал и кое-кто из знакомых, составить им до ужина компанию у бассейна. Нино, разогрев кровь на жарком солнце, перед ужином ненадолго уединился с девушкой у себя в комнате. Вторую, блондиночку Тину, хорошенькую, как картинка, Джонни, не расположенный пока еще последовать его примеру, послал принимать душ в одиночестве. Он никогда не мог сразу после ссоры с Вирджинией искать близости с другой женщиной.

От нечего делать побрел в застекленный внутренний дворик, где стоял рояль. В те годы, когда Джонни выступал с джаз-ансамблем, он баловался иногда, подыгрывая себе смеха ради на рояле во время исполнения какой-нибудь сентиментальной псевдонародной баллады. Он сел и начал, аккомпанируя себе, тихонько мурлыкать мелодию, вставляя изредка отдельные слова. Он и не заметил, как появилась Тина, налила ему выпить, тоже подсела к роялю. Он продолжал играть, и она еле слышно вторила ему без слов. За этим занятием Джонни оставил ее и удалился в душ. Стоя под душем, не столько пел, сколько проговаривал нараспев короткие фразы. Оделся и снова спустился вниз. Тина по-прежнему была одна — Нино, как видно, занялся своей девушкой с усердием или, может быть, переключился на выпивку.

Джонни опять сел к роялю; Тина тем временем вышла наружу полюбоваться бассейном. Он начал напевать одну из своих прежних песенок. И не почувствовал жжения в глотке. Первые ноты прозвучали глуховато, но чисто. Джонни оглянулся. Тина еще не заходила назад, стеклянная дверь была закрыта: она его не услышит. Почему-то не хотелось, чтобы его сейчас слышали. Он начал сызнова — на этот раз со старинной, любимой им баллады. Сразу в полный голос, как перед публикой — не сдерживаясь, томительно ожидая минуты, когда в горле царапнет, запершит и он почувствует знакомое жжение. Минута не наступала. Он пел и прислушивался — звучание было новое, не его, но ему нравилось. Голос стал ниже, мужественней — глубже стал, думал он, мощнее, глубже. Он убавил звук, допел до конца и продолжал сидеть за роялем, пытаясь осмыслить случившееся.

Нино у него за спиной произнес:

— А ничего, друг единственный, совсем даже ничего.

Джонни резко повернулся кругом на вертящемся стуле. Нино стоял в дверях, один, без девушки. У Джонни отлегло от сердца. Нино — другое дело, ему можно.

— А ты как думал, — сказал он. — Слушай, давай-ка сплавим отсюда баб. Отправь их домой.

— Сам отправляй, — сказал Нино. — Симпатичные девочки, почему я их должен обижать. Я свою, между прочим, только что шарахнул пару раз. Как это будет выглядеть, если я теперь ее спроважу, даже не накормив ужином?

Да шут с ними, подумал Джонни. Пускай, кому они мешают. Даже если он пустит петуха. Он позвонил знакомому музыканту из Палм-Спрингс, руководителю джаз-оркестра, и попросил прислать мандолину для Нино. Музыкант упирался:

— Слушай, кто в Калифорнии играет на мандолине?

— Ты знай раздобудь ее, понятно? — рявкнул Джонни.

В доме было полно звукозаписывающей аппаратуры — Джонни приспособил девочек включать и выключать ее, регулировать силу звука. После ужина он принялся за работу. Усадил Нино аккомпанировать на мандолине — и начал. Он пел свои старые песни. Одну за другой, все, какие знал. Пел в полную силу, не берегся. Горло вело себя замечательно — он чувствовал, что может петь без конца. Сколько раз за месяцы немоты он мысленно исполнял эти вещи, обдумывал, как тоньше, выразительнее преподнести то, что пел так бездумно в молодые годы. Мысленно исполнял каждую вещь, обогащая ее новыми красками, меняя расстановку акцентов. Теперь он проделывал все это вслух — сбылось, дожил. В отдельных местах то, что умозрительно представлялось ему находкой, получалось не совсем удачно, когда он запел вслух. ЗАПЕЛ, думал Джонни. Он уже больше не проверял, звучит ли голос, — теперь он сосредоточился на исполнении. Немного не клеилось с ритмом, но это не беда, это с непривычки. Внутренний метроном его никогда не подводил — немного практики, и все образуется.

Наконец он замолчал. Тина, с сияющими глазами, подошла и поцеловала его взасос.

— Теперь понятно, почему моя мама не пропускает ни одного фильма с твоим участием.

В другое время подобный комплимент пришелся бы некстати — сейчас Джонни и Нино только посмеялись.

Включили запись; теперь Джонни мог оценить себя беспристрастно. Голос изменился — здорово изменился, и все же это по-прежнему был, несомненно, голос Джонни Фонтейна. Он, как Джонни заметил с самого начала, стал гораздо глубже и ниже, перешел в иное качество — теперь это пел мужчина, не юноша. В голосе прибавилось оттенков, прибавилось своеобразия. Если же говорить о технике, об искусстве ведения звука — тут он достиг высот, которых никогда раньше не знал. Достиг мастерства в полном смысле слова. И это теперь, после такого перерыва, когда он совсем не в форме, — то ли еще будет! Улыбаясь во весь рот, он оглянулся на Нино: