Крестный отец - Пьюзо Марио - Страница 100

Майкл рассмеялся и потрогал вмятину.

— Ты об этом? Да пустяки. Синусит себе нажил, а так… Теперь, когда я дома, пожалуй, надо будет привести это дело в порядок. Я не мог написать тебе — и ничего не мог. Это ты должна понять прежде всего.

— Поняла.

— У меня есть квартира в городе. Хочешь, поедем туда, нет — можем в ресторан, пообедаем, выпьем.

— Я не хочу есть, — сказала Кей.

Некоторое время они ехали молча по дороге в Нью-Йорк. Майкл спросил:

— Ну ты как, сдала на бакалавра?

— Сдала. Учительствую теперь дома в начальных классах. А скажи, все же выяснилось, кто на самом деле убил полицейского? Ты поэтому смог вернуться?

Майкл ответил не сразу:

— Да, выяснилось. Ты разве не читала? Было во всех нью-йоркских газетах.

Значит, он все-таки не убийца! Кей просияла от радости.

— К нам в городок приходит только «Нью-Йорк таймс». Запрятали, наверное, эту новость куда-нибудь на восемьдесят девятую страницу. Если б я прочитала, то позвонила бы твоей матери гораздо раньше… — Она вдруг запнулась. — Смешно признаться, но после разговоров с ней я почти готова была верить, что это сделал ты. И вот сейчас, за чашкой кофе, как раз перед тем, как ты вошел, узнаю от нее про этого ненормального, который во всем сознался.

Майкл сказал:

— Может быть, она и сама сначала этому верила.

— Как так? Родная мать?

Майкл усмехнулся.

— Матери, они вроде полицейских. Всегда верят худшему.

В Нью-Йорке он поставил машину в гараж на Малбери-стрит — владелец гаража поздоровался с ним, как со старым знакомым. Они завернули за угол, подошли к некогда импозантному, но обветшалому дому, стоящему в ряду таких же запущенных строений. Майкл открыл парадную дверь своим ключом; внутри дом поражал чистотой, богатством обстановки, как городская резиденция миллионера. Майкл поднялся по лестнице и впустил Кей в квартиру с огромной светлой гостиной, к которой примыкала просторная кухня; другая дверь вела в спальню. Майкл достал из бара в углу гостиной бутылки, смешал себе и ей коктейли. Они посидели на диване, помолчали.

— Ну, что, — тихо сказал Майкл. — Пошли в спальню?

Кей отпила большой глоток и улыбнулась.

— Да.

Для Кей все было между ними как прежде, только Майкл теперь вел себя жестче, проще, без былой нежности, словно бы держась с нею настороже. Она старалась не замечать. Говорила себе, что это пройдет. Мужчины в подобных ситуациях, как ни парадоксально, более впечатлительны. Для нее самой, хоть два года прошло, не было ничего естественнее на свете, чем лежать в постели с Майклом. Будто он с нею вовсе не разлучался.

— Ты мог написать — ты мог довериться мне, — говорила она, крепче прижимаясь к нему. — Я соблюдала бы omerta, принятую в Новой Англии. Янки, знаешь, тоже умеют молчать.

Майкл негромко засмеялся в темноте.

— Я не надеялся, что ты будешь ждать. Мне и в голову не приходило, что ты способна ждать меня после того, что случилось.

Кей быстро проговорила:

— Я ни минуты не верила, что это ты убил тех двоих. Разве что, может быть, иногда, после разговоров с твоей матерью. Но в глубине души — не верила. Я слишком хорошо тебя знаю.

Она услышала, как он вздохнул.

— Неважно, убивал я или нет. Придется тебе это усвоить.

Кей несколько опешила от его холодного тона.

— Так ты скажи мне все же — убивал или не убивал?

Майкл сел, прислонясь к подушке; в темноте чиркнул спичкой, закурил.

— А что, если я скажу — выходи за меня замуж. Или для этого я должен сначала ответить на твой вопрос?

Кей сказала:

— Мне все равно, я люблю тебя — мне это все равно. И ты, если б любил, не боялся бы сказать мне правду. Не боялся, что я донесу в полицию. Значит, вот в чем дело, да? Ты действительно гангстер, так ведь? Только для меня это, в общем, не главное. Главное — что ты меня, очевидно, не любишь. Даже не позвонил мне, когда вернулся домой.

Майкл затянулся, горячий пепел от его сигареты упал на голую спину Кей. Она невольно вздрогнула.

— Не пытайте меня, я все равно ничего не скажу. Шутка.

Майкл не засмеялся.

— Ты понимаешь, — теперь голос его звучал рассеянно, — когда я вернулся, то не почувствовал особой радости, что снова вижу своих. Отца с матерью, Конни, Тома. Приятно было, конечно, но, в сущности, меня это не трогало. А вот сегодня увидел тебя у нас на кухне и по-настоящему обрадовался. Это, ты как считаешь, любовь?

— Во всяком случае, где-то близко.

Их снова бросило друг к другу. На этот раз Майкл был с нею нежней. Потом он пошел принести им выпить. Вернулся и сел в кресло лицом к кровати.

— Давай серьезно, — сказал он. — Как ты насчет того, чтобы пожениться? — Кей с улыбкой пригласила его жестом в постель. На этот раз Майкл тоже ответил ей улыбкой. — Да нет — серьезно. О том, что было, я тебе ничего рассказать не могу. Сейчас я работаю на отца. Меня готовят в преемники семейного дела по импорту оливкового масла. Но у семьи, у моего отца, есть, как ты знаешь, враги. Может так получиться, что ты в молодые годы станешь вдовой — не обязательно, но есть такая вероятность. И еще. Я с тобой не стану делиться по вечерам тем, что происходит у меня на работе. Не стану посвящать тебя в свои дела. Ты будешь мне женой, но не товарищем, как принято выражаться. Товарищем — равной — ты быть не можешь.

Кей приподнялась на локтях и включила массивную лампу, стоящую на ночном столике; зажгла сигарету. Откинулась на подушки.

— Ты говоришь мне, иными словами, что ты гангстер, так? — сказала она спокойно. — Что ты причастен к убийствам, к разным иным преступлениям, связанным с убийством людей. И мне об этой стороне твоей жизни возбраняется не только задавать вопросы, но даже и думать. Вроде как в фильмах ужасов, когда чудовище предлагает красавице стать его женой. — Майкл, который сидел, повернувшись к ней изувеченной стороной лица, усмехнулся. Кей покаянно спохватилась: — Ой, Майкл, я вообще не замечаю эту ерунду, честное слово!

Майкл рассмеялся:

— Я знаю. А мне даже нравится так, если бы еще только из носу не лило.

— Ты сам сказал — давай серьезно, — продолжала Кей. — Ну, поженимся, — что же это будет за жизнь для меня? Как у твоей матери, как у добропорядочной итальянской домохозяйки — дети, дом, и все? А если что-то случится? Это ведь может кончиться тюрьмой.

— Не может, — сказал Майкл. — Могилой — да, тюрьмой — нет.

Уверенность, с какою это было сказано, вызвала у Кей короткий смешок, в котором к веселости странным образом примешивалась гордость.

— Ну как можно такое утверждать? Ты вдумайся!

Майкл вздохнул:

— Все это вещи, которые я не могу с тобой обсуждать, которых я не хочу касаться, говоря с тобою.

Кей надолго замолчала.

— И все-таки. Почему ты хочешь на мне жениться, если за столько месяцев не собрался позвонить? Что, я так хороша в постели?

Майкл кивнул с серьезным видом:

— Безусловно. Только я это ведь и так имею, зачем бы мне ради этого жениться? Послушай, я не требую ответа немедленно. Будем с тобой продолжать встречаться. С родителями посоветуйся. Отец у тебя, я слышал, очень крутого, по-своему, замеса человек. Посмотри, что он скажет.

— Ты все-таки не ответил, почему, почему хочешь на мне жениться, — сказала Кей.

Майкл выдвинул ящик ночного столика, достал белый носовой платок и поднес его к лицу. Высморкался, вытер нос.

— Вот тебе отличный повод не выходить за меня. Каково это, представляешь, иметь рядом субъекта, который без конца сморкается?

Кей отозвалась нетерпеливо:

— Брось, не отшучивайся. Я задала тебе вопрос.

Майкл опустил руку, держащую платок.

— Ладно, — сказал он. — Один раз я тебе отвечу. Ты — единственная, к кому я привязан, кто мне дорог. Я не звонил, так как не мог, повторяю, предположить, что ты ко мне не потеряешь интерес после той истории. Можно было, конечно, домогаться тебя, запудрить тебе мозги, но не хотелось. Я кое-что открою тебе сейчас — но с тем условием, чтобы никто другой не узнал, даже твой отец. Лет через пять, если все будет нормально, семья Корлеоне перейдет на совершенно легальное положение. Это потребует известных усилий и известного риска — тут-то у тебя и появится шанс остаться состоятельной вдовой. Почему я зову тебя замуж? Потому что ты мне нужна. И потому, что хочу иметь семью и детей — пора. Но я не хочу, чтоб моим детям пришлось испытать на себе мое влияние, как мне пришлось испытать влияние моего отца. Я не говорю, что отец сознательно оказывал на меня давление. Нет. Никогда. Никогда не заводил речи даже о моем участии в семейном бизнесе. Мечтал увидеть меня учителем, врачом — кем-нибудь из этой области. Но события приняли скверный оборот, и мне пришлось ввязаться в борьбу на стороне моей семьи. Потому пришлось, что я люблю своего отца, восхищаюсь им. Я не встречал человека, столь достойного уважения. Он всегда был хорошим мужем и отцом, хорошим другом тем, кому в жизни меньше повезло. Есть и иная сторона его личности, но для меня, как его сына, это несущественно. Как бы то ни было, я не хочу, чтобы то же произошло с моими детьми. Пусть испытывают на себе твое влияние. Пусть растут стопроцентными американцами, настоящими, без обмана. Может, им придет в голову заняться политикой — а не им, так их внукам. — Майкл широко улыбнулся. — Может, кто-то из них станет президентом Соединенных Штатов. А что, черт возьми? Мы, когда в Дартмуте учили историю, покопались в прошлом всех президентов — так у них по отцам и дедам просто виселица плакала! Хорошо, я не гордый, пусть мои дети станут врачами, учителями, музыкантами. К семейному бизнесу я их на пушечный выстрел не подпущу. В любом случае к тому времени, как они подрастут, я оставлю дела. Поселимся с тобой где-нибудь на природе, вступим в местный клуб — простой, здоровый образ жизни для американской четы с достатком. Как тебе такая перспектива?