Дзен в искусстве написания книг - Брэдбери Рэй Дуглас - Страница 10

Все это пришло ко мне за считаные секунды быстрого стука по клавишам. Комната уже есть, теперь надо туда поместить персонажей. Я отстучал персонажа по имени Джордж, привел его в кухню из будущего, где жена обернулась к нему и сказала:

— Джордж, пожалуйста, посмотри детскую комнату. Мне кажется, она сломалась…

Джордж с женой пошли по коридору. Я следовал за ними, печатая, как сумасшедший, и не зная, что будет дальше. Они открыли дверь в детскую и зашли туда.

Африка. Жаркое солнце. Стервятники. Падаль. Львы.

Два часа спустя львы выпрыгнули из стен детской комнаты и сожрали Джорджа с женой, пока их околдованные телевизором дети сидели рядышком и пили чай.

Конец словесных ассоциаций. Конец рассказа. Вся вещь — взрыв идеи — закончена и почти готова к отправке издателю за какие-то 120 минут.

Львы в этой комнате, откуда они взялись?

Они произошли ото львов, которых я находил в книгах в городской библиотеке, когда мне было десять. От львов, которых я видел в цирках, когда мне было пять.

От льва, рыскавшего в 1924 году в фильме «Тот, кто получает пощечины» с Лоном Чейни!

«В 1924-м?!» — переспросите вы с недоверием. Да, в 1924-м. Впервые я пересмотрел этот фильм только в прошлом году. Буквально с первых же кадров я понял, откуда взялись мои львы в «Вельде». Все эти годы они скрывались и ждали, затаившись в глубинах моего подсознания.

Потому что такой уж я есть: чудо природы, взрослый с ребенком внутри, который помнит все, что с ним было. Я помню день и час, когда появился на свет. Помню, как мне сделали обрезание на четвертый день после рождения. Помню, как сосал мамину грудь. Годы спустя я спросил у матери об обрезании. Я знал то, что мне об этом никогда не рассказывали и не могли рассказать, да и зачем бы рассказывать что-то такое ребенку, особенно в те, еще викторианские времена. Мне ведь сделали обрезание не в больнице? Да, не в больнице. Отец отвез меня к доктору. Я помню доктора. Помню скальпель.

Рассказ «Маленький убийца» я написал двадцать шесть лет спустя. В нем говорится о младенце, который родился в полном сознании, объятый ужасом от того, что его вытолкнули в холодный мир. И он мстит родителям, тайком выбирается по ночам из колыбельки и, в конце концов, убивает обоих.

Когда же все началось по-настоящему? Мое писательство, я имею в виду. Все сложилось одно к одному летом, осенью и зимой 1932-го.

К тому времени я был буквально нафарширован Баком Роджерсом, книгами Эдгара Райса Берроуза и вечерним радиосериалом «Волшебник Чанду». Чанду говорил о магии и сверхъестественных способностях, о Дальнем Востоке и других странных местах, и я каждый вечер садился и записывал по памяти сценарий каждого выпуска.

Но все это нагромождение мифов, и магии, и падений с лестницы с бронтозаврами, только чтобы подняться вместе с Ла из Опара, встряхнул и расставил по местам один человек по имени мистер Электрико.

Он приехал с захудалым цирком «Совместные представления братьев Дилл», в выходные на День труда в 1932-м, когда мне было двенадцать. Каждый вечер три дня подряд мистер Электрико садился на свой электрический стул, и в него запускали десять миллиардов вольт чистой голубой шипящей энергии. Протянув руку к зрителям — глаза горят, белые волосы стоят дыбом, искры летят из зубов, открытых в улыбке, — он проводил мечом Экскалибуром над головами детей, посвящая их в рыцари пламенем. Подойдя ко мне, он похлопал меня по обоим плечам и щелкнул по кончику носа. В меня ударила молния. Мистер Электрико воскликнул: «Живи вечно!»

Я решил, что это самая замечательная идея их всех, что мне доводилось слышать. Я пошел посмотреть на мистера Электрико и на следующий день, под предлогом, что игрушка для фокуса с монеткой, которую я купил у него вчера, не работает. Он починил игрушку и провел меня по шатрам циркачей, выкрикивая перед тем, как войти: «Не сквернословить! Со мной ребенок!» А потом мы заходили, и там были карлики, акробаты, толстые женщины и люди из картинок.

Потом мы пошли к озеру Мичиган, где мистер Электрико изложил мне свое краткое мировоззрение и послушал рассказ о моем, всеобъемлющем. Мне до сих пор непонятно, почему он так со мной возился. Но он слушал или делал вид, что слушает, может быть, потому, что находился далеко от дома, может быть, потому, что где-то на белом свете у него был сын, или у него не было сына, а он хотел, чтобы был. Так или иначе, он рассказал, что раньше был пресвитерианским священником, но потом его лишили сана, что он живет в Каире, штат Иллинойс, и я могу написать ему туда в любое время, когда захочу.

А потом он сообщил мне поразительную новость.

— Мы встречались раньше, — сказал он. — Ты был моим лучшим другом во Франции в 1918-м и в том же году умер у меня на руках в битве в Арденнском лесу. И — вот он ты, снова родился. В новом теле и с новым именем. С возвращением!

После того разговора с мистером Электрико я шел домой, совершенно ошеломленный и окрыленный двумя полученными подарками: подарком знать, что я уже жил на свете (и мне об этом сказали) … и подарком, что мне надо будет постараться жить вечно.

Пару недель спустя я начал писать свои первые рассказы о планете Марс. И с той поры так и не остановился. Дай Бог здоровья мистеру Электрико, катализатору, где бы он ни был.

Если проанализировать все вышесказанное, станет ясно, что, как писатель, я неизбежно должен был начаться на чердаке. С двенадцати и до двадцати двух или двадцати трех лет я писал свои вещи далеко за полночь — причудливые рассказы о призраках и домах с привидениями, о штуковинах в банках, которых я видел в пропахших кислым потом бродячих цирках, о друзьях, навечно канувших в воды озера, и о сообщниках ночи, чьим душам приходится летать в темноте, чтобы не быть застреленными при свете солнца.

Мне потребовалось много лет, чтобы спуститься с чердака, где мне приходилось как-то справляться со своей собственной бренностью (нормальное подростковое занятие), и перебраться сначала в гостиную, а потом — на лужайку под ярким солнцем, где цвели одуванчики, готовые для вина.

Наши семейные торжества в День независимости на лужайке у дома не только дали мне истории о Гринтауне, штат Иллинойс, но и отправили меня на Марс, куда, по совету Эдгара Райса Берроуза и Джона Картера, я взял с собой весь свой детский багаж — моих тетушек, дядюшек, маму, папу и брата. На самом деле, прибыв на Марс, я обнаружил, что они уже ждут меня там — или не они сами, а очень похожие на них марсиане, которые притворялись моими родными, замыслив меня погубить. Истории о Гринтауне неожиданно сложились в роман под названием «Вино из одуванчиков», а истории о Красной планете сгруппировались в еще один, совершенно случайный роман, под названием «Марсианские хроники». Я писал их вперемежку, одновременно, бегая к дождевой бочке у дома бабушки с дедушкой, чтобы зачерпывать воспоминания, мифы и словесные ассоциации прошлых лет.

По ходу дела я воссоздавал своих родных и близких еще и в образе вампиров, населяющих городок, похожий на Гринтаун в «Вине из одуванчиков», этот городок был темным двоюродным братом того города на Марсе, где погибли участники Третьей экспедиции. Так что я жил тремя жизнями одновременно: я был исследователем маленького городка, космическим путешественником и скитальцем в компании американских кузенов графа Дракулы.

А ведь я еще не рассказал об одной расе разнообразных существ, которые неизменно присутствуют в моей коллекции чудес, всплывают из глубин кошмаров и уходят на дно в одиночестве и отчаянии: о динозаврах. За период от семнадцати до двадцати двух лет я написал с полдюжины рассказов о динозаврах.

Однажды вечером мы с женой гуляли по пляжу в Венеции, штат Калифорния, где мы жили в гостинице, в номере для новобрачных за тридцать долларов в месяц, и во время прогулки набрели на остов Венецианского пирса и на каркас древних американских горок, обрушившихся на песок и разъедаемых морем.

— А что здесь, на пляже, делает динозавр? — спросил я.