Прощание с Дербервилем, или Необъяснимые поступки - Левинзон Гавриил Александрович - Страница 43

И в самом деле: лопушандец не очень, правда, громко, смущенно, но и не без лукавства произнес:

— А я любопытен!

— Почтенный, — решился я, — не стесняйтесь, скажите, что вас заинтересовало?

— Ваши мысли, конечно. Они так аппетитно светятся в ваших глазах. Нельзя ли мне принять участие в вашем пиршестве?

— Насчет пиршества очень точно сказано! — похвалил я. Приблизьтесь — и мы приступим.

— Разве я удаляюсь? — спросил лопушандец. — Я уже с полчаса приближаюсь. И да поможет мне Высокий Смысл, минут через десять надеюсь быть у цели.

Лопушандец подшучивал над собой, чтоб придать себе решительности. На нас он смотрел насмешливо. Небо и лопухи тоже, по-видимому, не заслуживали серьезного отношения, и на них лопушандец бросал насмешливые взгляды, пока приближался к нам. Я понял, что в затруднительных случаях лопушандцы покрывают себя броней иронии.

— Надеюсь, вы не возражаете? — спросил я, когда лопушандец уселся рядом с нами, и оборвал с его ожерелья первую сосиску.

— Такой странности я еще не встречал! — обрадовался он.

Так мы подружились с первым лопушандцем. Его имя Лопух-в-канаве. Он познакомил нас со своими друзьями. Мы провели в обществе лопушандцев несколько незабываемых месяцев.

Любимое времяпрепровождение лопушандцев — разговоры об интересном. Лопушандец может говорить по нескольку суток подряд. При этом он в большом количестве потребляет бутерброды и пиво, так как теряет в весе по полтора килограмма в час, усиленно выделяя энергию, которая носит название трепкалории. На первых порах мы с Чу не могли выкроить ни минуты на еду. Говорить и жевать одновременно мы не умели, когда же мы не говорили, то сидели с открытыми ртами. Наши лопушандские друзья, видя, что мы превращаемся в скелеты, попросили знакомого учителя красноречия обучить нас трудному лопушандскому умению говорить жуя.

За разговорами мы чуть было не забыли о цели нашего прибытия на Лопушандию. Только через неделю мы выслали нашим барахляндским друзьям семьдесят замшевых курточек и столько же пар «Врангелей» — одежек, от которых барахляндцы без ума.

— Зачем? — укоряли нас. — Чтобы поощрять попрошайничество?

Но нашлись среди лопушандцев и сторонники нашей затеи. Эти лопушандцы надеялись, что большое количество подарков заставит барахляндцев задуматься над тем, как мало проку в приобретениях материальных. Через три дня мы получили телеграмму: «Благодарим за скромные подарки, ждем новых контактов». Телеграмма эта вызвала хохот среди наших лопушандских друзей. Все пришли к единодушному мнению: чего же еще ждать от барахляндцев?

Презрение, с каким лопушандцы относятся к барахляндцам, превосходит земные представления. О появлении барахляндцев в городе оповещают по радио, чтобы население могло уберечься от контактов с ними. Ничто не вызывает у лопушандца такой ужас, как барахляндские разговоры: послушав барахляндца, лопушандец заболевает болезнью, весьма напоминающей бурное помешательство и называемой барахляндит. На моих глазах один из наших лопушандских друзей заболел барахляндитом из-за одной вполне безобидной фразы, которую выкрикнул подвыпивший барахляндец:

— Слышь, кончай базарить!

Тщедушный наш лопушандец бросился на рослого барахляндца и сильнейшим ударом в нос сбил его с ног. Потом он заплакал, заламывая в тоске руки, и стал выкрикивать:

— Что он сказал! О Высокий Смысл, что он сказал!

Барахляндец, разумеется, не мог понять, за что его так. Он обругал всех нас лопушандскими психами. К счастью, болезнь не всегда протекает так бурно. Чаще всего заболевший несколько часов подряд бессмысленно повторяет слышанные от барахляндца выражения, что-нибудь вроде: «Закругляйся трепаться», «Что ты хнычешь? Вот тебе твои бабки!», «Да брось ты обижаться — я тебя не надувал», при этом больной смеется смехом, который на Земле называют идиотским.

Чтобы избежать заболевания этой странной для землянина болезнью, на Лопушандии обнародована памятка «Как уберечься от барахляндита». В брошюрке этой советуется совершенно не вступать в контакт с барахляндцами, при их приближении погружаться в собственные мысли, в случае же, если барахляндец проявит «чрезмерную заинтересованность», рекомендуется нанести ему удар в нос средней силы — доказано, что это самый убедительный для барахляндца аргумент.

Из бесед с нашими лопушандскими друзьями мы узнали, что отношение барахляндцев к лопушандцам если не презрительное, то насмешливое. Барахляндцы любят употреблять выражения вроде: «Что ты разводишь лопушандские сложности? Действуй!» или: «Ну, брат это все лопушандская заумь!». Самая же оскорбительная для барахляндца насмешка — «лопух». Этим словом шпыняют барахляндца, имеющего обыкновение по несущественным или малопонятным соображениям отказываться от поступков, которые могут принести выгоду. И тем не менее нет барахляндца, который бы не копил пуговок, чтобы «слетать к лопухам» и подружиться с каким-нибудь из них.

Поразительно, что и лопушандцы испытывают какую-то необъяснимую тягу к барахляндцам. Смущаясь, каждый из наших лопушандских друзей признался нам, что хотя бы раз в году он по секрету от всех отправляется на планету дружбы с портфелем, набитым пуговками, и большущим чемоданом одежек и не возвращается оттуда, пока «не спустит всего» со своими барахляндскими друзьями. В одних трусах он ходит с барахляндцами по трактирам, обнимается с ними, целуется, клянется им в вечной дружбе, и не было случая, чтобы кто-нибудь при этом заболел барахляндитом. Напротив, барахляндский образ жизни действует на лопушандца благотворно: он становится общительней, раскованней, приобретает способность «просто смотреть на вещи», короче говоря, проникается «дикарской мудростью». Некоторое время по возвращении с Барахляндии лопушандец живет затворником: он ждет, пока психика его придет в норму и восстановится лопоухость. Затем он возвращается к лопушандскому образу жизни, и встреться ему теперь барахляндец — он скроется от него в свои мысли из-за опасения заболеть барахляндитом.

Поразмыслив над всем этим, мы с Чу пришли к выводу, что эти две столь различные цивилизации — лопушандская и барахляндская — нуждаются друг в друге, чем-то дополняют одна другую и, пожалуй, существуя особняком, выродились бы. Правда, стоило нам поделиться этой мыслью с кем-нибудь из лопушандцев, как тот начинал нервничать: бросал на нас затравленные взгляды, пожимал с деланным равнодушием плечами, говоря: «Ну, знаете… Мы без них вполне можем обойтись».

Мы не заметили, как превратились в лопушандцев: с легкостью погружались в собственные мысли до полного телесного исчезновения и даже носили в кармане щетку. Как и всякий лопушандец, мы мыслили масштабами Вселенной, обеспечивая ее великолепнейшими спиралевидными построениями из чистейшего, не замутненного никакими низменными примесями разума. Мы ни на минуту не забывали, что служим Высокому Смыслу — этому божеству лопушандцев, которое, согласно их поверьям, пронизывает всякого мыслящего (кроме барахляндца) и осуществляет его связь в пространстве и времени со всем сущим, когда-либо существовавшим или, тем что появится когда-нибудь. Скоро мы пришли к пониманию своей миссии, состоящей в установлении гармоничных отношений между лопушандцами и барахляндцами, иначе невозможно было понять, зачем мы появились здесь, на Лопушандии. Проникшись духом Высокого Лопушандизма, радостным приятием всего живого, независимо от планетарного происхождения, семейства, вида, подвида, расы и национальности, мы не могли не осознать, как уродует лопушандскую душу презрительное отношение к барахляндцу. Мы по нескольку суток обсуждали с нашими лопушандскими друзьями все тонкости и сложности возникшей проблемы.

Никогда не забуду нашего разговора с Лопухом-у-дороги, лопушандцем, прославившимся своими спиралевидными построениями фиолетовых и розовых тонов с восхитительными вкраплениями Высокого Смысла. Мы спросили без обиняков:

— Не находите ли вы, что презрительное отношение к барахляндцу есть не что иное, как неосознанное желание скрыть свою заинтересованность в этом простодушнейшем из разумных существ?