Туз в трудном положении - Мартин Джордж Р.Р. - Страница 79

Джек подумал снова, что узнал взгляд Дэвидсона. Он уже один раз его видел, в пятидесятом, когда вышел из зала заседаний комитета, где давал показания перед КРААД, и прошел мимо ожидающих допроса Эрла, Дэвида, Блайз и мистера Холмса – прошел мимо, не сказав ни слова. Внезапно Джек бросился бежать: мимо изумленного Конналли к одной из дверей, которой сможет воспользоваться.

Джек понял, что Джош Дэвидсон – тайный туз.

На бегу у Джека из кармана выскользнула фляжка, разлетевшаяся на бетоне мелкими осколками. Он не снизил скорости.

Общественность считала, что из Четырех Тузов в живых остался один только Джек. Однако никто не мог утверждать этого с уверенностью, поскольку еще один из той четверки исчез.

Отсидев три года на острове Алкатрас за неуважение к конгрессу, Дэвид Герштейн вышел в 1953-м. Год спустя конгресс принял Акт о специальном призыве, и Герштейн получил повестку. На призывный пункт он не явился. С тех пор его больше не видели. Ходили слухи о том, что он умер, был зверски убит, сбежал в Москву, изменил имя и переехал в Израиль…

Не было ни единого упоминания о том, что он сделал косметическую операцию, немного накачал мышцы, прибавил в весе, отрастил бороду, поставил голос и стал актером на Бродвее.

«Твой старик – просто прелесть». Естественно. Стоит начать действовать феромонам – и к Дэвиду Герштейну невозможно питать антипатию. С ним невозможно не согласиться. Никто не в состоянии не сделать того, чего он от них хочет.

Джек помахал своим пропуском перед человеком, дежурившим у двери, и ворвался в центр. Он пробежал через довольно плотную толпу в ту сторону, куда направился Дэвидсон, не обращая внимания на изумленные взгляды делегатов съезда. Благодаря своему росту он увидел, что Дэвидсон идет к подземному переходу, ведущему к залу. Он двинулся следом, поймал Дэвидсона за руку и сказал:

– Эй!

Дэвидсон развернулся и сбросил руку Джека. Его глаза напоминали осколки обсидиана.

– Я бы предпочел с вами не разговаривать, мистер Браун.

Джек начал было пятиться, чувствуя, как вся кровь отливает от его лица. Однако он овладел собой и снова шагнул вперед.

– Я хочу с тобой поговорить, Герштейн, – сказал он. – Мы ведь не общались почти сорок лет.

Герштейн отшатнулся и схватился за сердце. Джека охватил ужас: неужели он устроил старику инфаркт? Он поднял руки, собираясь не дать Герштейну упасть, однако тот холодно оттолкнул руки Джека и потом полуотвернулся и привалился к стене.

– «Если теперь, – пробормотал он, – так, значит, не потом. Если не потом, так, значит, теперь; если не теперь, то все равно когда-нибудь».

– «Готовность – это все»[4], – сказал Джек, завершая цитату.

В школе он играл Лаэрта.

Герштейн пристально посмотрел на Джека.

– Столько лет – и меня обнаружил именно ты! В этом есть нечто правильное.

– Как скажешь.

– А почему мы вообще разговариваем? Если ты не собираешься меня разоблачить.

Джек протяжно вздохнул.

– Я никого не разоблачаю, Дэвид, – сказал он.

Лицо актера выражало презрения:

– Интересный поступок вне характера.

– А ты специалист по характерам.

– А еще я специалист по тюрьме. Отсидел там три года.

– Это не я отправил тебя в тюрьму, Дэвид, – возразил Джек. – Тебя увезли еще до того, как я начал давать показания.

– Еще одно интересное уточнение. – Дэвидсон пожал плечами. – Однако если это успокаивает твою совесть…

Джеку слезы обожгли глаза. Он привалился к стене. Здесь не работало то объяснение, которое он использовал в разговоре с Хирамом. Герштейн там был. Он не сломался – и именно за это его отправили в тюрьму.

А то, что произошло с Блайз, было гораздо хуже. Казалось, Герштейн подслушал эту мысль.

– Как только я вышел из тюрьмы, я навестил Блайз. В ноябре пятьдесят третьего. Я уговорил санитаров меня пропустить. Я даже прошел в ее камеру. Я сказал ей, что все будет хорошо. Я сказал ей, что она здорова. Это была неправда. Через три недели она умерла.

– Мне очень жаль, – сказал Джек.

– Жаль! – Казалось, Герштейн пробует это слово на вкус, катая по языку. – Так легко говорится – и так мало меняет. Мы можем «трудиться, чтоб в веках свой оставить след на диких, зыбких времени песках»[5]. Он встретился взглядом с Джеком. – Подул ветер, Джек, и развеял наши следы. – Он устремил на Джека долгий пристальный взгляд, из которого исчезли все эмоции. – Оставь меня в покое, Джек. Я не хочу больше с тобой встречаться.

Дэвид Герштейн повернулся и ушел. Джек медленно сполз по стене. Его тело сотрясалось от ужаса и раскаяния. Ему понадобилось не меньше пяти минут, чтобы взять себя в руки. Когда он выпрямился, у него на рубашке оказались громадные пятна пота.

Делегаты, проходившие по переходу, смотрели на него с жалостью или отвращением, решив, что он пьян. Они ошибались. Он был трезв – абсолютно трезв. Он был так перепуган, что это выжгло из него все следы алкоголя.

Джек вошел в зал как раз в ту минуту, когда Джим Райт объявил последний подсчет голосов. Результат Хартманна был ниже плинтуса.

19.00

Коридоры отеля были пусты. Большинство присутствовало на главном событии в зале съезда. Спектор вошел в кафетерий с бутылкой виски под мышкой. Он проспал почти весь день, и теперь ему необходимо было поесть. Рестораны «Мариотта» не обсуждались: после драки с Золотым Мальчиком его наверняка искали. Однако он ослабел от голода – и с этим надо было что-то делать.

Он прошел по стойкам со всякими перекусами и сувенирами, выбрав пару шоколадных батончиков, банку кешью и несколько колбасок к пиву. Молодой негр стоял за кассой, устремив взгляд на черно-белый экран маленького телевизора. Спектор вывалил свои покупки на прилавок и достал купюру.

– Сейчас, мистер, – сказал продавец. – После рекламы обещали показать, как у Тахиона взрывается рука. В прямом эфире я это пропустил. Черт, вот ведь была картинка! А вы видели?

– У Тахиона взорвалась рука? О чем ты, к дьяволу?

– Вы что, целый день в бассейне просидели? – продавец изумленно покачал головой. – Какой-то маленький уродец пожал доктору руку – и начисто ее отчекрыжил. Говорят… Минуточку! Вот оно!

Он развернул телевизор так, чтобы Спектору тоже было видно.

Видео показывали в замедлении. Тахион обрабатывал толпу, пожимая руки.

– И кто его? – спросил Спектор.

– Какой-то маленький горбун. Видите: вот он.

Спектор открыл рот. Беззвучно закрыл его. Это оказался тот самый щуплый хам, который летел с ним одним рейсом. Горбун отхватил Тахиону кисть, и кровь брызнула во все стороны. Оператора толкнула рванувшаяся в панике толпа, и на этом видеосъемка закончилось.

– Он еще жив?

Спектор давно мечтал, чтобы Тахион помер, однако внезапно обнаружил, что надеется на лучшее. В конце концов, ведь он собирался сам когда-нибудь убить Тахиона… попозже.

– Пока – да. – Кассир выключил телевизор и выбил Спектору чек. – Наверное, он крепче, чем кажется на первый взгляд. – Он сложил покупки Спектора в пакет и вручил его вместе со сдачей. – Дьяволу руку жать не след, мистер.

Спектор с улыбкой подумал, что этот совет немного запоздал. Отправив сдачу в карман, он направился обратно в номер.

– Эй, Джек!

– Ну, что еще?

– Приказ от Девона.

– Угу, – без всякого энтузиазма откликнулся Джек.

Он прятался от репортеров среди своих сохранивших верность делегатов. Изменники – почти треть от общего числа – отправились совещаться со своими новыми руководителями.

– После перерыва, – сообщил Родригес, – лагерь Джексона потребует приостановить действие правил съезда, чтобы Джесси мог выступить. Нам полагается голосовать «за».

Джек с изумлением воззрился на Родригеса.

– Нельзя позволить делегатам выступать. Черт, они же…