Зеленые каникулы - Коберидзе Карло - Страница 13

Учебники я давно купил. С этим все в порядке. Деньги отдам маме. Она найдет им применение. У меня сто трудодней, и, верьте не верьте, на каждый трудодень по три рубля получу! Это деньгами, а еще продукты будут выдавать!

Вот так-то! Вчера Бидзина бросил ехидно: ты, говорит, развлекался, за что деньги получишь? «Развлекался»! Пусть-ка попробует целый день в жару топать по пыльной дороге и возить бочку с водой, узнает, какое это развлечение?

Отец все еще на ферме, на Алазани. Мама хлопочет на кухне. Деда не видно, верно, в лес отправился за прутьями для корзинок, а я стою у наших ворот, разглядываю прохожих. Иногда вдруг вспоминаю, что скоро наступит сентябрь, и дрожь пробирает. Нет, не думайте, что мне лень учиться… Просто, никогда еще так быстро и незаметно не пролетали каникулы.

Все твердят, будто длинные каникулы не прошли для меня даром. Не знаю, что они имеют в виду, но у ствола нашего гранатового дерева нет уже больше кизилового прута. Это ведь тоже кое-что да значит.

Вперед, лентяи!

Часть первая

Конец знакомого пути

Когда я срезался по химии и к двум двойкам прибавилась третья, мне, как и следовало ожидать, объявили: останешься на второй год! Неприятно, конечно, но остался так остался, никто еще в петлю из-за этого не лез, и меня не придется снимать с веревки.

Значит, так: еще раз сидеть в восьмом… Дома пока не знают, а как узнают, зададут мне, можете не сомневаться.

Плетусь домой, под мышкой — учебник по химии, он так и жжет мне руку и бок. Жалко выбрасывать, не то давно б отделался, стал бы портить себе нервы из-за него.

Тащусь домой, а сам мечтаю: тянулась бы дорога без конца, чтоб всю жизнь идти, идти и не дойти до дома. Или дойти под старость, когда поседею, покроюсь белым цветом, как ткемали весною…

Куда угодно пошел бы сейчас, только не домой! А куда пойти? К родственникам? И от них достанется — не упустят случая пропесочить! Разве что в Манглиси податься? Жена у дяди — лучше ее не сыщешь: чтобы я ни натворил, никогда не выдает! Может, к ней махнуть? Нет, на этот раз и она по головке не погладит… А в школе как осудили! Уставились на меня, будто я прямо из космоса заявился! Что я, первый второгодник в мире или последний?

Что меня ждет дома, можете догадаться. Будут отчитывать, бранить, стыдить… Попробуй-ка выдержать! Повода, что ли, у них не будет или причины: моя сестра, она старше меня, на пятерки окончила школу и сейчас в институте на пятерки учится, и брат мой Михо отличник из отличников. Мне не жалко, и не завидую ему вовсе, злит, что догнал меня — в восьмой перешел… Понимаю, я сам во всем виноват, только что с того? Правду говорит мама: слыханное ли дело — ходить в школу и в руки не брать учебника! Не люблю я химию и математику, и все. Что я могу с собой поделать? Как раскрою учебник, так засыпать начинаю; стоять буду, а засну… Недавно вычитал в газете, будто в одной стране учеников коллективно усыпляют, включают какой-то аппарат и не то что родному — иностранному языку обучают во сне! Я из этого сообщения сделал вывод, какой другим и в голову не придет: раз наукам обучают во сне, значит, кто любит поспать, тот усвоит лучше всех (а поспать я умею, можете поверить!). Поглядел бы тогда Михо — как я хватал бы пятерки, хоть и не зубрил бы вроде него целый день. Между прочим, один я вразумляю брата: брось, говорю, нельзя столько читать. Не слушается он меня, вот и дождался, пришлось нацепить очки! После этого я еще больше возненавидел книгу: а вдруг и я испорчу глаза, а два слепца в одном доме многовато, по-моему.

Да, хороший аппарат выдумали, ничего не скажешь, молодцы: уснешь, поспишь себе, а как проснешься — на пятерку знаешь и химию и все другое.

Свернул я за изгородь в проулочек к нашему дому и чуть не столкнулся с дядей Габо — соседом нашим бывшим.

— Ну как, поздравить — схватил двойку по химии?

Что мы сегодня химию сдавали, он от сыночка знает, это понятно: мы с Гурамом в одном классе. А как он про двойку проведал?

Стою и гляжу на него удивленно. И как не разинуть рот: вижу ведь, с виноградника возвращается — с мотыгой, усталый, грязный, сразу видно, целый день спины не разгибал. Откуда же знает, что я провалился? По радио ему сообщили? Насколько мне известно, пока ни радио, ни телевизоров в виноградниках нет, даже телефон туда еще не провели, всё думают, стоит ли…

— Ну как, окончил школу?

— Какое там, только-только в восьмой перебрался!

— А я думал — окончил!

— Кто тебе про двойку сказал?

— А чего было говорить? Сам знаю, с какого поля соломой набита голова твоя…

Ну что с таким говорить!..

Приговор отложен

Братец мой стоял на веранде. Значит, все, обрадовал уже наших. Я заскрежетал на него зубами и погрозил кулаком — знай, набью; а он как ни в чем не бывало снял очки, достал из кармана чистенький платок и принялся деловито протирать стекла… Несколько раз ведь предупредил — сначала я пойду домой! Как хочешь, говорит… Брат он мой, и все равно не пойму, из какого дерева его выточили: убей, не наденет неглаженой рубашки, к обеду не опоздает. Примерный, одним словом.

По лестнице на веранду не поднимался я, а крался. Прошел в боковую комнату, положил учебник на стол и тихо присел на кровать. Михо все стоял на веранде, смотрел многозначительно на меня, ухмылялся.

— Поди-ка сюда! — позвал меня отец.

Я встал, прошел в столовую, прислонился к стенке и уставился в пол.

— Садись, — велел отец, беря с пепельницы сигарету. — Садись и не вздумай оправдываться!

Я пододвинул себе стул, сел и замер молча. Отец тоже молчал, пока мама не поставила передо мной горячий суп.

— Может, помнишь, когда я предупреждал, что этим кончишь — останешься на второй год? — спросил отец.

— Каждый день.

Михо засмеялся.

Я есть хотел как волк. Умереть с горя — это еще понятно, но чтобы человек за накрытым столом с голоду ноги протянул — это уж слишком! Я против такой смерти, а потому потянул к себе за край хлеб-шоти[11] и стал крошить в суп, а сам от нетерпения слюнки глотал, словно кусок в горле застрял.

— Знаешь, что сказал Илья Чавчавадзе?[12] — Отец закурил.

— «Лес листвой покрылся…» — вспомнил я строчку из его стихотворения и запустил ложку в суп.

— Тронулся он! — всплеснула руками мама. — Завтра же повезу в город к психиатру!

— А сама не можешь осмотреть? — сострил Михо.

— Я же зубной врач, сынок! Может, и ты тронулся?

— Хватит вам глупости говорить! — Отец постучал пальцем по столу. — Слушай, Гио, — он повернулся ко мне, — вкусный суп?

Я молча кивнул: вкусно, мол. Рот у меня был набит, потому не смог ответить, не то простил бы он разве кивок…

— А ты, бездельник, все еще не уразумел, выходит, что пища без труда не добывается?

Я проглотил кусок и взглянул на него.

— Не есть больше? — и, положив ложку на тарелку, уставился на маму.

Заметно было — успела всплакнуть, пока я пришел, глаза были красные. Лишь бы маминых слез не видеть, пускай хоть весь мир ревет и вопит. Отец, конечно, никогда не плачет, мне его слез не доводилось видеть, и все равно: заплачь он, не расстроюсь так, как при виде маминых слез — прямо сердце сжимается. И будто назло мне, ищет повода, из-за пустяка плачет. Отцу, по-моему, надоело это, и он не обращает уже внимания.

— Дай ребенку спокойно поесть! — Лицо у мамы жалобно искривилось.

— Охо-хо! Не можешь не вступиться за свое чадо!

— Что ж, по-твоему, убить его? — Мама взяла платок и вышла в кухню.

Зато в комнату вошла бабушка, неся в переднике стручковую фасоль — принесла из огорода.