Прежде чем я усну - Уотсон Си Джей - Страница 61

Я встаю. Чувствую, как во мне кипит гнев. Становится тошно от мысли: вот сейчас он придет, мы выпьем шампанского, ляжем в постель. Мерзко даже представить, как его кожа касается моей, как его руки ищут в ночи мое тело, гладят, сжимают, обнимают… Как я могу ему отдаться, если той меня совсем не осталось?

«Я могу вынести все, — думаю я. — Все. Но не это».

Не могу оставаться здесь, в этой комнате, где погибли все мои надежды на будущее, где меня хотели лишить самого главного. Я пытаюсь рассчитать, сколько у меня времени. Десять минут? Пять? Подхожу к чемодану Бена и открываю его. Не знаю, не думаю, зачем мне это, что и как я собираюсь делать, но мне надо что-то придумать, пока Бен не вернулся и все снова не превратилось в пыль. Должно быть, я хотела найти ключи от машины, выбить дверь и бежать на улицу, под дождь, в машину. Не зная толком, смогу ли я водить, я просто хотела убраться отсюда как можно быстрее, прочь, прочь.

Или я полезла туда в поисках фотографий Адама? Я знаю, что они там, возьму всего одну и убегу из этого номера. Буду бежать, бежать, бежать, а когда бежать не останется больше сил, позвоню Клэр или кому-нибудь еще, и скажу, что больше так не могу. И попрошу помощи.

Сунув руку поглубже, нащупываю что-то, сделанное из металла и пластика. Что-то мягкое. И конверт. Достаю его с мыслью, что там фотографии, что это тот самый конверт, который я находила дома, у него в кабинете. Должно быть, я сама запихнула его в сумку мужа, когда ее складывала. Переворачиваю конверт лицевой стороной к себе и читаю: «Конфиденциально». Не думая, разрываю его, достаю содержимое.

Бумага. Много-много страниц. Они мне знакомы. В тонкую голубую линейку, с красными полями. Такие же страницы в моем дневнике — в книге, которую я сейчас пишу.

И тут я узнаю собственный почерк и начинаю догадываться.

Я прочла не всю свою историю. Она длиннее. Во много раз.

Открыв собственную сумку, извлекаю из нее дневник. Я как-то раньше не заметила, но после последней исписанной страницы не хватает целого блока. Страницы были аккуратно вырезаны скальпелем или лезвием бритвы, близко-близко к корешку.

Их вырезал Бен.

Я сижу на полу, странички из дневника разложены вокруг. Это и есть пропавшая неделя моей жизни.

На первой странице дата: «23 ноября, пятница». Тот самый день, когда я встречалась с Клэр. Должно быть, я написала это в тот же вечер, когда поговорила с Беном. Наверное, мы поговорили, как я и хотела.

Я сижу здесь, — читала я, — на полу в ванной комнате, в доме, в котором вроде бы я просыпаюсь уже много лет подряд. Передо мной — дневник, в руке у меня ручка. И я пишу, потому что это единственное, что я сейчас могу делать.

Вокруг меня — куча носовых платков, пропитанных слезами и кровью. Стоит мне моргнуть — перед глазами встает красная пелена. Кровь затекает в глаз — я еле успеваю ее вытереть.

Я посмотрела в зеркало и увидела, что у меня рассечена кожа над глазом, и губа тоже. Когда я глотаю, во рту остается металлический привкус крови.

Хочется спать. Спрятаться где-нибудь, залечь в логове, как дикий зверь.

Вот кто я сейчас. Загнанный зверь. Живущий от мгновения к мгновению, от одного дня к другому, пытаясь что-то понять о мире, в котором я очутилась.

Сердце мое отчаянно бьется. Я вновь и вновь перечитываю средний абзац, останавливаясь на слове «кровь». Что же случилось?

Я быстро читаю дальше, спотыкаясь о слова, выхватывая строку за строкой. Когда вернется Бен, он точно отберет у меня странички, а я не успею их дочитать. Я не должна упустить единственный шанс.

Я решила, что лучше всего будет поговорить с ним после ужина. Мы ели в гостиной — колбаски и пюре, держа тарелки на коленях. Когда мы закончили, я попросила его сделать телевизор тише; он не понял почему.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказала я.

В комнате стало очень тихо — только тикали часы и вдалеке глухо шумел город. Голос мой прозвучал глухо и бесстрастно.

— Милая, — сказал Бен, ставя свою тарелку на кофейный столик между нами. На краю тарелки лежала недоеденная колбаска, в густой подливе плавали горошины. — Все хорошо?

— Да, — ответила я. — Все хорошо. — Я не знала, как продолжать разговор. Он смотрел на меня с удивлением; ждал. — Ты ведь любишь меня, правда? — спросила я. У меня было чувство, что я собираю доказательства, чтобы не таким болезненным было разочарование.

— Да, — ответил он. — Ну конечно. А что? Что не так?

— Бен, — сказала я. — Я тебя тоже люблю. И я понимаю, почему ты так делал. Но ты мне лгал и продолжаешь лгать.

Не успела я это произнести, как тут же пожалела о сказанном. Я увидела, как он скривился, пошевелил губами, точно хотел возразить, а в глазах его мелькнула боль.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он. — Кристин..

Теперь все пути были отрезаны. Я должна продолжить разговор. Я уже барахтаюсь в потоке, и надо плыть, иначе мне не выбраться.

— Я знаю, что ты делал это только для того, чтобы меня защитить, скрывал от меня многое — но дальше так продолжаться не может. Мне нужно знать.

— Ты о чем? — спросил он. — Я тебе никогда не лгал.

Я начала сердиться:

— Я знаю про Адама.

Тогда его лицо изменилось. Я увидела, как он дернулся и отвернулся, уставившись в угол комнаты. Смахнул пылинку с рукава своего джемпера.

— Что?

— Про Адама, — повторила я. — Я знаю, что у нас был сын.

Я почти ждала, что он спросит, откуда я знаю, но потом поняла: такие разговоры случались у нас и раньше. Похожий произошел, когда я нашла свой роман, и в другие дни, когда я вспоминала про сына.

Я поняла, что он собирается заговорить, но слышать очередную ложь не хотелось.

— Я знаю, что он погиб в Афганистане, — произнесла я.

Рот его закрылся и открылся снова — почти комично, словно у рыбы.

— Как ты узнала?

— Ты сам мне сказал, — ответила я. — Несколько недель назад. Ты ел печенье, а я была в ванной. Спустившись вниз, я тебе сказала, что вспомнила: я родила ребенка, сына, вспомнила, как его звали, а потом ты усадил меня рядом с собой и рассказал, как он погиб. Показал мне фотографии, которые принес из комнаты наверху. Наш с ним снимок и письмо, которое он написал Санта-Клаусу. — Меня снова охватило горе, и я замолчала.

Бен уставился на меня.

— Ты вспомнила? — спросил он. — Как?..

— Я записываю свои воспоминания. Уже несколько недель. Насколько я понимаю.

— Где? — спросил он. Голос его сделался громче, точно он злился, хотя я не могла взять в толк, что его рассердило.

— Где ты записываешь? Я не понимаю тебя, Кристин. Где записываешь?

— Завела себе тетрадь.

— Тетра-адь, — сказал он таким тоном, точно говорил о тощем блокнотике для записи списка покупок или телефонных номеров.

— Дневник, — поправилась я.

Он поерзал в кресле, как будто собираясь встать.

— Дневник? И давно?

— Не знаю. Несколько недель назад.

— Я могу взглянуть?

Я почувствовала раздражение и гнев. Поскольку совершенно точно не собиралась ничего ему показывать.

— Нет, — ответила я. — Не сейчас.

Он разъярился:

— Где он? Покажи мне его!

— Бен! Это личный дневник!

— Личный? — он будто плюнул в меня этим словом. — Как это — личный?

— Значит, предназначенный только для меня. Мне будет неловко, если ты его прочтешь.

— Почему нет? — спросил он. — Ты и обо мне писала?

— Конечно.

— Что именно ты писала обо мне? Что?