Прежде чем я усну - Уотсон Си Джей - Страница 29

— Но с тех пор вы мне о нем не напоминали?

Он вздохнул.

— Нет.

И тут я вспомнила кое-что из дневника — фотографии, которые мне показывали на сканировании.

— Но я видела его снимки! — воскликнула я. — Когда лежала под сканером! Там был он!

— Да, — сказал доктор. — Это были снимки из вашей истории болезни.

— Но вы тогда ничего мне не сказали! Почему, объясните же?

— Кристин, вы должны понять, что я не могу начинать каждую нашу встречу с рассказа о фактах, которые известны мне, но неизвестны вам. К тому же в данном случае я решил, что это знание не пойдет вам на пользу.

— Не пойдет на пользу?

— Вот именно. Я знал, что вы страшно расстроитесь, узнав, что у вас был ребенок, но вы забыли об этом.

Мы въехали на подземную парковку. Приятный дневной свет постепенно сменился ярким электрическим, запахло бензином и бетоном Я подумала: «Интересно, о чем еще он решил не сообщать мне из соображений этики, сколько таких „бомб замедленного действия“ еще сидит в моем подсознании?»

— Скажите, у меня были…

— Нет, — перебил он. — Адам был вашим единственным ребенком.

Он употребил прошедшее время. Значит, знал и о том, что Адам мертв. Я не хотела задавать этот вопрос, но чувствовала, что должна:

— Вы знаете, что его убили?

Доктор поставил машину на место, выключил двигатель. На парковке царил полумрак, перемежающийся островками слепящего света ламп. Слышно было лишь хлопанье дверей, мерное рокотание лифта. На секунду я поверила, что не все потеряно. Что Адам все-таки жив. Эта идея пришла как озарение. Ведь существование Адама стало для меня реальным сразу, как только я прочла о нем в своем дневнике. А его смерть я «не чувствовала». Я пыталась представить его или вспомнить, что я ощутила, когда узнала о его смерти, но не могла. Было в этом что-то неверное. Горе должно было поглотить меня. Каждый день после этого должен был наполниться постоянной болью, тоской, ощущением, что часть меня умерла и я никогда не буду той, что прежде. Я не сомневалась, что моя любовь к сыну была столь сильной, что я не смогла бы остаться равнодушной к потере. Если бы он действительно был мертв, я уверена, что горе победило бы амнезию.

Я осознала, что совсем не доверяю мужу. Я не верю, что мой сын мертв. Пару секунд я смутно ощущала чуть ли не счастье, но наконец доктор Нэш заговорил:

— Да. Я знаю об этом.

Радость лопнула во мне, словно мыльный пузырь, превратившись в отчаяние. Хуже, чем отчаяние. Нечто разрушительное, отдававшееся болью во всем теле.

— Как?! — только и вымолвила я.

Доктор рассказал мне ту же историю, что и Бен. Адам пошел в армию. Взорвалась бомба. Я слушала, думая об одном: только бы не зареветь. Он закончил, мы оба молчали, подавленные, а потом он накрыл мою руку своей.

— Кристин, — сказал он нежно. — Мне так жаль.

Я не знала, что сказать. Взглянула на него. Он весь подался ко мне. Я посмотрела на его руку, лежавшую на моей, покрытую мелкими морщинками. Представила, как он придет домой. Станет играть с котенком или щенком. Вернется в нормальную жизнь.

— Муж никогда не говорит мне об Адаме, — сказала я. — И держит все его фотографии в металлической коробке. «В моих же интересах».

Доктор Нэш молчал.

— Почему он так поступает?

Доктор посмотрел в окно. Я тоже посмотрела и увидела слово «сука», написанное на стене напротив.

— Позвольте встречный вопрос. А что вы сами думаете?

Я задумалась. Пыталась вообразить самые разные причины поведения Бена. Чтобы контролировать меня? Иметь надо мной власть? Ему нравится лишать меня того, что дало бы мне ощущение цельности? Но это были сомнительные версии. И я осталась один на один с простейшим объяснением.

— Думаю, ему так легче. Если я не помню — он и не говорит.

— Почему же ему легче?

— Потому что иначе я впадаю в отчаяние! Представляю, какой это был бы кошмар — каждый день рассказывать не только, что у меня был ребенок, но что я его потеряла. Да еще в такой дикой ситуации.

— Есть ли другие причины, по-вашему?

Я помолчала, и наконец до меня дошло:

— Для него это тоже тяжело. Он ведь отец Адама, и конечно… — я подумала про себя: ведь ему приходится справляться не только с моим, но и с собственным горем.

— Кристин, вам очень тяжело, — произнес доктор. — Но вы должны понять, что Бену тоже непросто. Во многих отношениях даже сложнее. Похоже, он вас очень любит…

— … а я даже не помню о его существовании.

— Вот именно.

Я вздохнула.

— Наверное, я когда-то любила его. Ведь я вышла за него замуж.

Доктор молчал. Я вспомнила, как проснулась сегодня утром рядом с незнакомцем, вспомнила фотографии, на которых мы с Беном вместе, вспомнила сон — или воспоминание? — от которого проснулась посреди ночи. Я подумала об Адаме, об Альфи, о том, что я сделала — или хотела сделать. Мне стало страшно, словно я осознала, что у меня нет выхода, мой мозг хаотично прыгает от предмета к предмету в поисках свободы и избавления.

«Мне надо держаться Бена, — подумала я. — Он сильный, надежный».

— В голове полный хаос, — сказала я. — Я просто раздавлена.

Он наконец повернулся ко мне.

— Я бы очень хотел как-то облегчить ваше состояние, Кристин.

По его виду казалось, что он говорит искренне, что он действительно готов на все ради меня. В его взгляде сквозила нежность, как и в его жесте, когда он накрыл мою руку своей, и здесь, в полумраке подземной парковки, я вдруг подумала: что будет, если я положу на его руку свою или придвинусь ближе, продолжая смотреть ему в глаза, чуть приоткрыв рот, прикоснусь к нему? Он потянется ко мне? Попытается поцеловать? И если да — как я отреагирую?

Или он сочтет меня идиоткой? В самом деле: этим утром, проснувшись, я полагала, что мне лет двадцать. Но это не так. На самом деле мне скоро пятьдесят! Да я почти гожусь ему в матери! Так что я просто взглянула на него. Он был абсолютно спокоен и прямо смотрел на меня. Он казался сильным. Он способен помочь мне. Вытащить меня.

Я уже хотела прервать молчание, хотя не знала, что сказать, но тут раздался приглушенный звонок телефона. Доктор Нэш не двинулся, только убрал свою руку, и я поняла, что звонит один из моих мобильников.

Я достала из сумки телефон. Это был не тот, что раскладывался, а тот, что дал мне мой муж. На экранчике появилось имя: Бен.

Увидев его имя, я вдруг осознала, как я несправедлива к нему. Он ведь тоже очень страдает. Ему приходится жить с этим каждый день, но он не может даже поговорить со мной, не может получить поддержку от своей собственной жены.

Он делает все это из любви.

А я что? Сижу тут на стоянке с мужчиной, которого Бен, возможно, и не помнит. Я стала вспоминать снимки в альбоме, которые рассматривала сегодня утром. На всех мы с Беном вдвоем. Оба улыбаемся, такие счастливые. Влюбленные. Но если бы я сейчас оказалась дома и снова стала их разглядывать, то увидела бы только того, кого там нет: Адама. Но это другое; а на фотографиях мы выглядели так, словно для нас не существовало никого на свете.

Мы любили друг друга.

— Я позвоню ему попозже, — сказала я и убрала телефон в сумку. «Сегодня я все ему расскажу, — подумала я. — Про дневник. Про доктора Нэша. Про все».

Доктор Нэш прокашлялся:

— Ну что, поднимемся в мой кабинет? Начнем?

— Да, конечно, — сказала я. На него я не смотрела.

Я начала записывать это прямо в машине доктора Нэша по дороге домой. Большая часть трудночитаемая, почти каракули. Пока я писала, доктор Нэш молчал, но посматривал на меня, когда я останавливалась в поисках верного слова или фразы. Интересно, о чем он думал? Когда мы уходили из кабинета, он попросил разрешения сделать доклад о моем случае на конференции, в которой он должен принять участие.

— В Женеве, — уточнил он, как мне показалось, с гордостью.

Я согласилась и тут же подумала: «Наверняка он захочет сделать копию моего дневника. В качестве материала для исследования».