Ельцин - Колтон Тимоти - Страница 82

Внутреннее сопротивление, которое вызывали у Ельцина промахи, происходившие в ходе реализации реформ на микроуровне, было не настолько сильно, чтобы свернуть его с макрокурса.

В этом отношении о многом говорят превратности экономической политики, наблюдавшиеся в течение двух лет после ухода Гайдара. В них гораздо больше содержательной, если не стилистической, последовательности, чем можно предположить по элегическим словам Бурбулиса. Гайдара на посту министра финансов и вице-премьера сменил Борис Федоров, который был на два года моложе и в 1990 году работал в той же должности под руководством Ивана Силаева. Федоров боролся с Виктором Геращенко и его политикой дешевых кредитов и весной и осенью 1993 года сумел добиться прогресса в монетарных и налоговых ограничениях, объединившись с Гайдаром, которого Ельцин в сентябре вернул на должность вице-премьера. Эти достижения были восприняты как доказательство того, «сколь многого в столь нестабильной обстановке может достичь сильная личность [Федоров] на ключевом посту»[896]. Но такое видение ситуации преуменьшает роль другой личности — Ельцина, который обеспечил Федорову политическое прикрытие и ободрение. Когда Федоров освоился, Ельцин позвонил ему и намекнул, что Черномырдин готовит директиву по восстановлению государственного регулирования цен на ряд потребительских товаров. Федоров с помощью Гайдара подготовил и направил Ельцину служебную записку, где утверждалось, что подобное решение противоречит ходу рыночных реформ. Затем Ельцин пригласил к себе Федорова и Черномырдина, ударил кулаком по столу и заявил Черномырдину, что, если тот выпустит подобное распоряжение, оно будет немедленно аннулировано указом президента, который будто бы уже лежал в папке на столе. Федоров знал, что в этой папке лежит единственный листок — его собственная служебная записка, но Черномырдину это было неизвестно, и премьер отступил[897].

В январе 1994 года Гайдар и Федоров во второй раз покинули правительство — на этот раз после парламентских выборов, на которых либеральные кандидаты потерпели поражение, и Черномырдин давал понять, что грядет восстановление контроля над ценами и заработной платой. Но в действительности в 1994 и 1995 годах он продолжал политику Федорова и Гайдара и даже превзошел их, создав рынок государственных облигаций. Авторы книги «Эпоха Ельцина», не испытывающие к Черномырдину особых симпатий, пишут о его экономической политике следующее: «С меньшим энтузиазмом, но и с большей опорой на здравый смысл и российские условия, в сущности, [он] продолжил дело, начатое Гайдаром» в 1991–1992 годах[898]. Это произошло не из-за его первоначальных взглядов по этому вопросу, а потому, что он, как Ельцин, учился, наблюдая за меняющимися условиями, а в дополнение к этому он работал на Ельцина.

В конечном счете попытка изменить Россию для Ельцина подразумевала, что граждане будут развивать самостоятельность и привычку к волеизъявлению как на индивидуальном, так и на общественном уровне и в конце концов исцелятся от наследия прошлого. Основную задачу лидера он видел в том, чтобы ослабить сковывающие инициативу ограничения и предоставить людям возможности думать и действовать, не боясь государства, доктрины самоограничения или друг друга: «Наш идеал — не равенство в нищете, в аскетизме и зависти. Мы за то, чтобы у человека было больше возможностей проявлять инициативу, зарабатывать, повышать качество своей жизни»[899].

Такой индивидуалистический и «репаративный» подход естественным образом порождал в нем сопротивление радикализму, вызывая неприятие жесткого внедрения социальных изменений в виде той самой межгрупповой или классовой борьбы, о которой говорили большевики. Это неприятие и помешало Ельцину толковать претворенные им в жизнь перемены как поистине революционные.

Работая с 1985 по 1987 год в горбачевской команде, Ельцин не соглашался по примеру генсека называть внутрисистемную перестройку революцией, так как считал действия Горбачева слишком медлительными. Впоследствии слова «революция» и «революционный» практически полностью исчезли из его лексикона[900]. Отчасти это было тактикой успокоения тех его сторонников, которые не хотели, чтобы перемены выходили из-под контроля. Во время избирательной кампании 1991 года Ельцин говорил, что хочет «не отпугивать людей (а многие боятся разрушить то, что есть)»[901]. Став президентом, Ельцин сменил позицию, начав утверждать, что оказал России услугу, защитив ее от революции. Он предъявлял более мягкие формулировки — «радикальные реформы», «демократическая реконструкция», «реформаторский прорыв», а когда без революционной риторики обойтись не удавалось, то говорил о «тихой революции»[902].

Ельцин обрел почву под ногами, как только убедил себя в том, что в России есть почва для социальных беспорядков и что любая вспышка нигилизма, сопровождавшего большевистскую революцию, будет фатальна для страны. Вот как он сформулировал эту мысль в речи, посвященной годовщине путча 1991 года:

Определив, что перемены осуществляются под контролем президента, Ельцин назначил себя и «стоп-краном», и машинистом российского локомотива (или, по выражению Бурбулиса, «арбитром»).

Как он часто делал в своих мемуарах, Ельцин описывает в «Записках президента» тот самый конкретный момент, когда у него появилась эта идея: это произошло в 1991 году, в то время, как он наблюдал за москвичами, вершившими правосудие. В четверг 22 августа Ельцин увидел, как жители города стали собираться вокруг здания Центрального комитета на Старой площади. Возбужденная толпа начала бить стекла и снесла бы ворота, если бы милиция, присланная мэром Поповым, не блокировала митингующих. В тот же день десятки тысяч людей собрались вокруг здания КГБ на Лубянке; на его стенах рисовали граффити и изображения свастик; работники КГБ вооружились и забаррикадировали входы в здание и коридоры. Той ночью, при свете прожекторов, произошло событие, которое увидели во всем мире: монтажные краны под руководством Сергея Станкевича и Александра Музыкантского снесли памятник основателю системы советского террора Феликсу Дзержинскому, стоявший на площади с 1958 года[904].

Во всех этих событиях Ельцин увидел только угрозу власти толпы: «И у меня перед глазами встал призрак Октября — погромы, беспорядки, грабежи, перманентные митинги, анархия, с которой и начиналась эта великая революция. Превратить Август в такой вот Октябрь 17-го можно было одним движением руки, одной подписью. Но я не пошел на это. И не жалею». В советской истории толпу сменила партия, которая разделила общество на «чистых и нечистых» и пыталась построить новый мир на плечах нечистых. Ельцин не хотел делить общество или присваивать материальные ценности, накопленные за годы коммунистического правления столь упорным трудом. «Я видел преемственность между обществом хрущевско-брежневского периода и новой Россией — все ломать, все разрушать по-большевистски, повторяю, совсем не входило в мои планы»[905].