Ельцин - Колтон Тимоти - Страница 77

Критики Ельцина на Западе, имя которым легион, строят свои обвинения на экономических и социоэкономических невзгодах, пережитых страной в то время. Одна из распространенных позиций заключается в объединении враждебности к любой радикальной реконструкции общества (достойной Эдмунда Берка) и левоцентристских политических ценностей. К примеру, историк Стивен Ф. Коэн пишет, что опыт Горбачева доказал, что советский коммунизм может быть реформирован и что постепенная адаптация унаследованной системы, проводимая в условиях государственного контроля и не нарушающая российских традиций, была бы предпочтительнее безрассудного прыжка в пропасть. Стремление перестроить Россию с нуля при подстрекательстве Америки привело к «демодернизации» великой промышленной державы: «Никогда еще… столь многие не падали так низко»[852]. Политолог Питер Реддуэй и его русский соавтор Дмитрий Глинский согласны с Коэном в негативной оценке перемен 1990-х годов (Россия «медленно погибала от осложнений шоковой терапии, а весь мир наблюдал за этим процессом»), но самую жестокую критику они направляют на «рыночно-большевистские» приемы, с помощью которых эти перемены осуществлялись. По их мнению, Ельцин и компания, стремясь к антимарксистским целям, действовали как настоящие революционеры-марксисты из прошлого, продемонстрировав «самоуверенную, почти мессианскую авангардную ментальность самопровозглашенной элиты, которая считает себя уполномоченной нести „прогресс“ и „развитие“… „отсталому“ большинству». Шокотерапия, в их интерпретации, была «революцией сверху», сравнимой со сталинской коллективизацией сельского хозяйства[853]. Взгляды авторов совершенно ясны уже из названий их книг: книга Коэна называется «Провалившийся крестовый подход: Америка и трагедия посткоммунистической России», а труд Реддуэя и Глинского — «Трагедия российских реформ: рыночный большевизм против демократии».

Перемены, инициированные Ельциным в 1991–1992 годах, заслуживают более тонкого анализа. Для этого нужно посмотреть на те же процессы под другим углом зрения.

Во-первых, необходимо принять во внимание обстоятельства, в которых начались реформы. Спад 1990-х годов не мог не быть тяжелым, но он был не настолько тяжелым, как это часто представляют, и официальные правительственные данные, характеризующие этот период, исключают нелегальный и неофициальный сектор. Рецессия происходила на всем посткоммунистическом пространстве Восточной Европы и Евразии. Распад Советского Союза сеял хаос в снабжении и торговых потоках между государствами — членами СНГ — в этом отношении они находились в худшем положении, чем их соседи к западу. По падению объема производства положение России было не столь плачевным, как в среднем по СНГ, страна не осталась предоставленной самой себе[854]. Это произошло, несмотря на все трудности, связанные с водоворотом реформ. В России располагалось около 90 % предприятий военно-промышленного колосса Советского Союза, потребность в продукции которых после окончания холодной войны резко упала. России было бы проще, если бы она не приняла на себя весь государственный долг СССР, большая часть которого была создана усилиями Горбачева, и если бы денежная эмиссия контролировалась с самого начала, а не с 1993–1994 годов, когда бывшие республики наконец-то отказались от рубля. Россия оказалась бы в несравнимо более выгодном положении, если бы мировые цены на нефть, самый ценный российский природный ресурс, не держались на уровне ниже 20 долларов за баррель на протяжении практически всего постсоветского десятилетия. Нефтедоллары, хлынувшие на производителей в 2000-х, могли бы не допустить такого падения ВВП и помочь ельцинскому правительству избежать дефицита бюджета[855].

Кроме того, следует рассматривать ельцинскую революцию с исторической точки зрения. Проблемы, которые подтолкнули Ельцина к штурму коммунизма, не были высосаны из пальца: они были заложены еще Лениным и Сталиным и накапливались в течение десятилетий. Загнивание системы, выражавшееся в экономическом спаде, социальном расслоении и росте отчуждения, началось задолго до того, как Ельцин в 1985 году перебрался из Свердловска в Москву. Как только эти проблемы стали явными, значительные группы элиты и общество в целом начали испытывать нетерпение и раздражение оттого, что им предлагалось обходиться полумерами. Те, кто оптимистично полагает, что советский режим можно было реформировать, не принимают во внимание это нетерпение, а также бесконтрольные перемены и неуправляемые мини-реформы, за годы перестройки превратившие повседневную жизнь большинства россиян в бедлам. Реформирование системы изнутри, как и предлагал Горбачев, казалось достойным выбором, но попытка найти окончательный выход для многих выглядела более привлекательной возможностью[856].

Экономическая либерализация в сочетании с политической автократией и мощным государством, а не с расплывчатым горбачевским гуманизмом проводилась в коммунистическом Китае после смерти председателя Мао Цзэдуна в 1976 году. Возможно, по этому пути мог бы пойти и Советский Союз, хотя он был более промышленно развитой страной, не отличался свойственной Китаю этнической однородностью и не имел такого количества сельской рабочей силы. Окно возможностей применения китайской модели в СССР открылось, когда в Кремль пришел бывший председатель КГБ Юрий Андропов, взявшийся наводить в стране порядок. Но Андропов пробыл у власти слишком недолго и не был последователен в проведении собственной политики. В 1991 году, после пяти лет политической нестабильности, атомизации политического класса и подрыва государства, этого шанса уже давно не было[857]. Снятие контроля над ценами было абсолютно необходимо для высвобождения рыночных сил. Один из помощников Горбачева вспоминает, что, когда Ельцин решил отпустить цены, Президент СССР, на протяжении нескольких лет отказывавшийся «пить чашу сию», явно испытал удовлетворение оттого, что «ответственность за осуществление чреватой серьезными социальными потрясениями реформы Ельцин готов был взять на себя, избавив от этого» его самого[858]. Альтернативой могло стать восстановление централизации и бюрократизации экономики с возможностью впоследствии провести реформы в духе Дэн Сяопина. Но организационная неразбериха, отсутствие законодательной основы и национальные конфликты делали этот курс невозможным без кровопролития, которое могло бы оказаться еще более серьезным, чем резня 1989 года на пекинской площади Тяньаньмэнь[859]. Единственным вариантом, который никем не рассматривался, было полное бездействие.

Оценка действий Ельцина как демодернизации или трагедии с начала и до конца усиливает накал страстей, но ясности не добавляет. В 1992 или 1995 году не было никаких статистических свидетельств в пользу шокотерапии. Когда в 1999 году Ельцин объявил о своем уходе в отставку, в колыбели государственного социализма уже появилось дитя рыночной экономики. Государство передало в частные руки 60–70 % материальных и финансовых активов — от газетных киосков до угольных шахт и алюминиевых заводов. Большинство товаров и услуг продавалось по ценам, определяемым частными фирмами, ориентирующимися на собственную прибыль. Приватизация Анатолия Чубайса не имела прецедента в России, где история и культура были неразрывно связаны с государственной властью, и представляла собой самое значительное отчуждение государственной собственности в мировой истории. К 1996 году инфляция снизилась до двузначных чисел, в 1998 году, во время финансового кризиса, снова подскочила, в 1999 году опять снизилась, и впоследствии ее показатели оставались двузначными. К 1999 году в России имелась фондовая биржа (она создалась в Москве в 1994 году), десятки товарно-сырьевых бирж, сотни частных банков и огромное множество бизнес-школ. В политическом смысле важнее всего было восстановление экономического роста, который с того времени не прекращался. По продолжительности экономического спада после коммунизма Россия превзошла нормы по СНГ, но масштабы этого спада оказались меньше, чем в среднем по СНГ. При более умелом руководстве и более мудрой государственной политике экономика могла бы достичь дна несколькими годами раньше (в двенадцати государствах СНГ минимум экономического производства в среднем пришелся на 1996 год, тогда как в России это произошло в 1998 году), и соответственно на несколько лет раньше началось бы развитие экономики, а следовательно, и повышение уровня жизни.