Желание странного (сборник) - Стругацкие Аркадий и Борис - Страница 217

– Ребята, – сказал Малянов наконец. – Какие там рыжие? Никакие рыжие ко мне не приходили. У меня все было гораздо хуже.

– Ну, давай, давай, рассказывай, – нетерпеливо сказал Вайнгартен.

– Почему это я должен рассказывать? – возмутился Малянов. – Я из этого никакого секрета не делаю, но чего ты тут передо мной разыгрываешь? Сам рассказывай! Откуда, интересно, ты узнал, что со мной вообще что-то случилось?

– Вот расскажи, а потом и я тебе расскажу, – упрямо сказал Вайнгартен. – И Захар расскажет.

– Вот вы давайте оба и рассказывайте, – проговорил Малянов, нервно намазывая себе новый бутерброд. – Вас двое, а я один…

– Ты рассказывай, – приказал вдруг мальчик, ткнув в сторону Малянова пальцем.

– Тише, тише… – прошептал Захар, совсем застеснявшись.

Вайнгартен невесело хохотнул.

– Это ваш? – спросил Малянов Захара.

– Да вроде мой… – странно ответил Захар, отводя глаза.

– Его, его, – сказал Вайнгартен нетерпеливо. – Между прочим, это как раз часть его рассказа. Ну, Митька, давай… не ломайся…

Совсем они сбили Малянова с панталыку. Он отложил бутерброд и стал рассказывать. С самого начала, с телефонных звонков. Когда одну и ту же страшную историю рассказываешь второй раз на протяжении каких-нибудь двух часов, поневоле начинаешь обнаруживать в ней забавные стороны. Малянов и сам не заметил, как разошелся. Вайнгартен то и дело всхохатывал, обнажая могучие желтоватые клыки, а Малянов прямо-таки целью жизни своей положил заставить засмеяться и красавца Захара, но это ему так и не удалось – Захар только растерянно и почти жалобно улыбался. А когда Малянов дошел до самоубийства Снегового, стало и вообще не до смеха.

– Врешь! – хрипло выдохнул Вайнгартен.

Малянов дернул плечом.

– За что купил… – сказал он. – А дверь у него опечатана, можешь пойти и посмотреть…

Некоторое время Вайнгартен молчал, постукивая по столу толстыми пальцами и подрагивая в такт щеками, а потом вдруг с шумом поднялся, ни на кого не глядя, протиснулся между Захаром и мальчиком и тяжело затопал вон. Было слышно, как чмокнул замок, в квартиру потянуло щами.

– Охо-хо-хо-хо… – уныло произнес Захар.

И сейчас же мальчик протянул ему обмусоленную шоколадку и потребовал:

– Откуси!

Захар покорно откусил и стал жевать. Хлопнула дверь. Вайнгартен, по-прежнему ни на кого не глядя, протиснулся на свое место и, плеснув себе в рюмку водки, хрипло буркнул:

– Дальше…

– Что – дальше? Дальше я пошел к Вечеровскому… Эти хмыри ушли, и я пошел… Вот только что вернулся.

– А рыжий? – спросил Вайнгартен нетерпеливо.

– Я же тебе говорю, ослиная твоя башка! Не было никаких рыжих!

Вайнгартен и Захар переглянулись.

– Ну, предположим, – сказал Вайнгартен. – А девица эта твоя… Лидочка… Она тебе никаких предложений не делала?

– Н-ну… как тебе сказать… – Малянов неловко ухмыльнулся. – То есть… если бы я по-настоящему захотел…

– Тьфу, болван! Все об ёй! Да я не об этом!.. Ну ладно. А следователь?

– Знаешь что, Валька, – сказал Малянов, – я тебе все рассказал, как было, иди к черту! Честное слово, третий допрос за день…

– Валя, – нерешительно вмешался Захар, – а может быть, тут действительно что-нибудь другое?

– Брось, отец! – Вайнгартен весь перекосился. – Как это – другое? У него работа, работать не дают… Как это – другое? И потом, мне же его назвали!..

– Кто это меня назвал? – спросил Малянов, предчувствуя новые неприятности.

– Писать хочу, – ясным голосом объявил мальчик.

Все уставились на него. А он оглядел всех по очереди, сполз с табурета и сказал Захару:

– Пойдем.

Захар виновато улыбнулся, сказал: „Ну, пойдем…“ – и они скрылись в сортире. Было слышно, как они гонят рассевшегося в унитазе Каляма.

– Кто это меня назвал? – сказал Малянов Вайнгартену. – Что еще за новости?

Вайнгартен, склонив голову, прислушался к тому, что происходит в сортире.

– Во Губарь влип! – произнес он с каким-то печальным удовлетворением. – Вот влип так влип!

Что-то вязко провернулось в мозгу у Малянова.

– Губарь?

– Ну да. Захар. Знаешь, сколько веревочке ни виться…

Малянов вспомнил.

– Он ракетчик?

– Кто? Захар? – Вайнгартен удивился. – Да нет, вряд ли… Хотя вообще-то он работает в каком-то ящике…

– Он не военный?

– Ну, знаешь ли, все ящики в той или иной…

– Я про Губаря спрашиваю.

– Да нет. Он – мастеровой, золотые руки. Блох мастерит с электронным управлением… Но беда не в этом. Беда в том, что он человек, который бережно и обстоятельно относится к своим желаниям. Это его собственные слова. Причем заметь, отец, это истинная правда…

Мальчик снова появился в кухне и вскарабкался на табурет. Захар вошел следом. Малянов сказал ему:

– Захар, вы знаете, я забыл, а сейчас вот вспомнил… Ведь о вас Снеговой спрашивал…

И тут Малянов впервые в жизни увидел, как человек белеет прямо на глазах. То есть делается белым, буквально как бумага.

– Обо мне? – спросил Захар одними губами.

– Да вот… вчера вечером… – Малянов испугался. Такой реакции он все-таки не ожидал.

– Ты что, его знал? – спросил Вайнгартен Захара негромко.

Захар молча помотал головой, полез за сигаретой, высыпал полпачки на пол и принялся торопливо собирать просыпанное. Вайнгартен крякнул, пробормотал: „Это дело надо того, отцы…“ – и принялся разливать. И тут мальчик сказал:

– Подумаешь! Это еще ничего не значит.

Малянов опять вздрогнул, а Захар распрямился и стал смотреть на сына с какой-то надеждой, что ли.

– Это просто случайность, – продолжал мальчик. – Вы телефонную книгу посмотрите, там этих Губарей штук восемь…»

11. «…Малянов знал с шестого класса. В седьмом они подружились и просидели до конца школы за одной партой. Вайнгартен не менялся с годами, он только увеличивался в размерах. Всегда он был веселый, толстый, плотоядный, всегда он что-то коллекционировал – то марки, то монеты, то почтовые штемпеля, то этикетки с бутылок. Один раз, уже ставши биологом, он даже затеял коллекционировать экскременты, потому что Женька Сидорцев привез ему из Антарктиды китовьи, а Саня Житнюк доставил из Пенджикента человеческие, но не простые, а окаменевшие, девятого века. Вечно он приставал к окружающим, требуя показать мелочь, – искал какие-то особенные медяки. И вечно он хватал чужие письма, клянчил конверты с печатями.

И при всем при том дело свое он знал. У себя в ИЗРАНе он давно уже был старшим, числился членом двадцати разнообразных комиссий, как союзных, так и международных, постоянно шастал за рубеж на всякие конгрессы и вообще был без пяти минут доктор. Из всех своих знакомых больше всего он уважал Вечеровского, потому что Вечеровский был лауреат, а Валька до дрожи мечтал стать лауреатом. Сто раз он рассказывал Малянову, как нацепит медаль и пойдет в таком виде на свиданку. И всегда он был треплом. Рассказывал он блестяще, самые обычные житейские события превращались у него в драмы а ля Грэм Грин. Или, скажем, Ле Карре. Но врал он, как это ни странно, очень редко и ужасно смущался, когда на этом редком вранье его ловили. Ирка его не любила, непонятно за что, тут была какая-то тайна. Было у Малянова подозрение, что в молодые годы, когда Бобка еще не родился, Вайнгартен пытался подбить ей клинья, ну и что-то у них там, слава богу, не заладилось. Вообще насчет клиньев он был мастак, но не какой-нибудь там сальный или примитивно похотливый, а веселый, энергичный, заранее готовый как к победам, так и к поражениям мастак. Для него каждая свиданка была приключением, независимо от того, чем она кончалась. Светка, женщина исключительно красивая, но склонная к меланхолии, давно махнула на него рукой, тем более что он в ней души не чаял и постоянно дрался из-за нее в общественных местах. Он вообще любил подраться, ходить с ним в ресторан было сущим наказанием… Словом, жил он ровно, весело, удачливо и без каких-нибудь особых потрясений.