Тайна гибели Лермонтова. Все версии - Хачиков Вадим Александрович - Страница 82

Нас их отношения тоже не могут не заинтересовать. Но, прежде чем говорить о них, обратим внимание на два обстоятельства, которые обязательно следует выделить в собранных Дамианиди и Рябовым материалах о семье Мусиных-Пушкиных. Первое – множественность нитей, связывающих ее с Кавказом.

Второе обстоятельство – множественность связей семейства Мусиных-Пушкиных с М. Ю. Лермонтовым и его ближайшим окружением. Начнем с того, что в 1839–1840 годах М. Ю. Лермонтов ухаживал за двоюродной сестрой дочерей генерала, М. А. Щербатовой, и был серьезно ею увлечен. Марии Алексеевне посвящены два его чудесных стихотворения – «На светские цепи…» и «Молитва». Когда в феврале 1840 года состоялась дуэль Лермонтова с Барантом, по Петербургу упорно ходил слух, что столкновение у них произошло именно из-за Щербатовой. Эти слухи даже вынудили княгиню покинуть столицу. Уезжая во вторую ссылку на Кавказ, Лермонтов простился с нею в Москве. Свидетелем их расставания был А. И. Тургенев, записавший о Щербатовой в дневнике: «Сквозь слезы смеется. Любит Лермонтова».

Супружеские отношения связывали с Екатериной Мусиной-Пушкиной и близкого приятеля Лермонтова, князя Сергея Трубецкого, который находился в это время в Пятигорске, жил по соседству, в той же усадьбе Чилаева. Правда, после рождения дочери Трубецкой ушел из семьи, но его отношения с женой и, надо полагать, с ее сестрами оставались вполне нормальными. Самая младшая из сестер Мусиных-Пушкиных, Поликсения, вышла замуж за С. Д. Лисаневича, который, как недавно выяснилось, с поэтом никак не был связан, но вошел позднее в круг его знакомых.

Еще одна нить, связывавшая Лермонтова и некоторых его приятелей с семьей Мусиных-Пушкиных, тянется к их родственнице, Марии Христофоровне Шевич, родной сестре шефа жандармов А. Х. Бенкендорфа. Ее погибший в сражении под Лейпцигом супруг в начале века командовал лейб-гвардии Гусарским полком, в котором позже служил Лермонтов. А сын Марии Христофоровны в чине ротмистра служил там одновременно с Михаилом Юрьевичем, его родственником Столыпиным-Монго, Александром Тираном и некоторыми другими лейб-гусарами, находившимися на Кавказе тем летом. М. Х. Шевич была приятельницей семьи Карамзиных, у которых бывал и Лермонтов. Словом, и он сам, и пятигорские его друзья довольно близко соприкасались с Мусиными-Пушкиными в Петербурге.

И конечно же, эти связи не могли не проявиться здесь, на Водах, тем более что сразу же по приезде в Пятигорск сестры стали главным украшением прекрасной половины здешнего «водяного общества». Однокашник Лермонтова по Московскому благородному пансиону Н. Ф. Туровский в своем «Дневнике поездки по России в 1841 г.» отмечал: «…в последний месяц явление хорошенькой генеральши Ор[ловой]] с хорошенькими сестрами М[усиными]]-П[ушкиными]] наделало шуму…»

Почему же этот «шум» оказался незамеченным лермонтоведами? Наверное, потому, что «хорошеньких сестер» Мусиных-Пушкиных заслонили для них «три грации», привлекавшие Лермонтова в дом генерала Верзилина, и в первую очередь самая старшая из них, Эмилия Клингенберг. А также, видимо, сыграло роль то обстоятельство, что именно в доме Верзилина случилась роковая ссора, повлекшая дуэль с Мартыновым. Но внимательный анализ жизни поэта в Пятигорске летом 1841 года позволяет сказать, что к моменту ссоры Лермонтов уже бывал в этом доме не столь часто, как раньше, и гораздо меньше общался с Эмилией, которая увлеклась Мартыновым.

Так что очень вероятно: с того времени Лермонтов отвернулся от «Розы Кавказа», как именовали Эмилию, и обратил взоры на своих петербургских знакомых, девиц Мусиных-Пушкиных, уже давно привлекавших внимание его друзей. Цитированную выше запись в «Дневнике» Туровского продолжают такие строки: «…в честь их (то есть генеральши Орловой и ее сестер) кавалеры дали роскошный bal champetre (сельский бал) в боковой аллее бульвара». Этот факт, сообщенный непредвзятым наблюдателем, чрезвычайно важен – ведь не исключено, что инициатором бала был именно Лермонтов. И если это так, то, вполне возможно, затеян он был как раз в пику Эмилии. Может быть, и для того, чтобы порадовать Еротеиду, которая его интересовала, конечно, более других приехавших в Пятигорск сестер. В пользу этого соображения говорит замечание Арнольди о том, что «…Лермонтов много ухаживал за Идой Мусиной-Пушкиной».

Поразила ли поэта стрела Амура, давшего имя его даме (Еротеида в переводе с греческого означает «дочь Эрота», которого римляне называли Амуром)? Трудно сказать. Очень может быть, что Ида интересовала Михаила Юрьевича как близкая родственница Марии Щербатовой, к которой он сохранил глубокое чувство. Но вовсе не исключено, что симпатичная молодая девушка и сама увлекла его. Что же касается Еротеиды, то о ее чувствах к поэту можно более определенно дать утвердительный ответ. Не зря же Арнольди – как мы убедились, внимательно следивший за отношениями этой пары – много лет спустя написал, рассказывая о похоронах Лермонтова: «Дамы забросали могилу цветами, и многие из них плакали, а я и теперь еще помню выражение лица и светлую слезу Иды Пушкиной, когда она маленькой своей ручонкой кидала последнюю горсточку земли на прах любимого ею человека».

Двоюродный брат Лермонтова по линии отца, сын его сестры Авдотьи Петровны. По возрасту был, видимо, близок Лермонтову, воспитывался вместе с ним в детстве. Осенью 1825 года поступил в Кадетский корпус. Летом того года он был взят для компании Мише в поездку на Горячие Воды. Отношения их продолжались и позже, но не были тесными. Существовала и переписка – в «Описи письмам и бумагам», составленной при аресте Лермонтова в 1837 году, значится «письмо родственника Пожогина». Правда, известно, что письма эти носили деловой характер.

Военная карьера Михаила Антоновича не было особенно успешной. Из Кадетского корпуса его, ввиду слабых успехов, перевели в Дворянский полк рядовым, где он не раз подвергался наказаниям за нарушения дисциплины и различные проделки. Позже, начав солдатскую службу, юноша одумался и примерным поведением заслужил право стать офицером. Вместе с Минским пехотным полком он в начале 1841 года попал на Кавказ.

Летом 1841 года поручик Пожогин-Отрашкевич лечился в пятигорском госпитале и, узнав о смерти Лермонтова, подал коменданту города Ильяшенкову рапорт с просьбой отдать ему как родственнику вещи покойного. На это был дан ответ, что все вещи отправлены бабке – ближайшей родственнице покойного, и поручик Пожогин может потребовать их у нее.

Каких-либо данных о встречах Лермонтова с Пожогиным летом 1841 года не имеется, но, если учитывать их родство, они не исключены.

Про Льва Сергеевича Пушкина было сочинено двустишие:

Ведь только благодаря родству с великим поэтом он и вошел в историю. А может быть, не только? Давайте посмотрим.

По утверждению Вересаева, Лев Сергеевич был «…яркий представитель тунеядного, бездельного барства и того мотыльково-легкого отношения к жизни, которое отличало всех близких родственников Пушкина. …В 1817 г. Пушкины переехали в Петербург; Льва отдали в университетский Благородный пансион… Но в феврале 1821 года он был исключен из пансиона… „Класс, – по донесению директора Кавелина, – два раза погасил свечи, производил шум и другие непристойности, причем зачинщиком был Лев Пушкин“. По сообщению Соболевского, Лев с товарищами побил одного из надзирателей». Да, не слишком примерным малым был брат великого поэта!

Смотрим его послужной список. Два года (1824–1826) – служил в департаменте вероисповеданий. С 1827 года – юнкер, потом офицер Нижегородского драгунского полка, участник Русско-турецкой и Русско-персидской войн, а также польской кампании.

В 1832 году вышел в отставку в чине капитана, жил в Варшаве.