Тайна гибели Лермонтова. Все версии - Хачиков Вадим Александрович - Страница 20

Все остальные современники о литературных занятиях Лермонтова, возможно, просто не знали. Зато позднейшие авторы были о них прекрасно осведомлены. И все же, и все же… Бесполезно искать рассказы о творческой работе Лермонтова в работах первых биографов – свое внимание они обращают лишь на роняемые поэтом по тому или другому случаю эпиграммы и экспромты. Их сохранилось более полутора десятков, но серьезной творческой работы они, конечно, не требовали. Более поздние авторы хоть и говорят о последних шедеврах лермонтовской поэзии, но бегло, как бы вскользь.

Подчеркнем: речь идет не о специальных литературоведческих исследованиях, им посвященных, а о биографических материалах, где творческая работа поэта выглядит примерно так:

Е. Яковкина: «Лермонтов находил время для чтения и работы… Видеть поэта за работой удавалось немногим. Он любил писать рано, когда никто из товарищей еще не приходил и Столыпин не выходил из спальни. Днем Михаил Юрьевич писал только изредка».

И. Андроников: «Пользуясь досугом, Лермонтов много писал и много замечательного задумал».

М. Давидов: «В Пятигорске поэт много и плодотворно работал. Михаил Юрьевич любил писать по ночам, когда тишина приходила на землю и ночная мгла накрывала деревья в садике под окнами. Ничто уже не отвлекало его, и волшебная музыка стиха неудержимым потоком лилась и лилась на бумагу».

А. Марченко: «Поэт получал в свое полное распоряжение целое пятигорское лето. Лето оборвалось ровно на середине, но два месяца он все-таки выгадал. За эти два месяца в записной книжке Владимира Одоевского к написанному в дороге „Утесу“… прибавилось еще шесть шедевров…»

Как видим, это лишь пересказ воспоминаний Саникидзе плюс констатация появления замечательных стихотворений в записной книжке, подаренной поэту Владимиром Одоевским. А ведь даже простейший обзор того, что сохранись на ее страницах, позволяет увидеть напряженную работу творческой мысли.

По дороге на Кавказ в этой записной книжке карандашом было набросано несколько стихотворений. В Пятигорске Лермонтов дорабатывает их и переписывает чернилами в ту же книжку. И все они, даже переписанные начисто, испещрены множеством поправок, что говорит об интенсивной работе, которая продолжалась постоянно. А кроме того, появились и новые стихотворения, отсутствующие в черновиках: «Выхожу один я на дорогу», «Морская царевна». Они были вписаны в записную книжку уже в беловом варианте, но тоже с поправками, первое – со значительными. Были еще стихи, набросанные на клочках, обрывках бумаги, – поэт, конечно же, собирался, но не успел переписать их. После гибели в описи его вещей фигурируют семь «собственных сочинений покойного на разных лоскутках бумаги». Они, увы, не дошли до нас. Хочется верить, что это были такие же шедевры, жемчужины поэзии, как и те, что сохранились. Хочется надеяться, что когда-нибудь они отыщутся в чьих-то бумагах…

Рождались все эти стихи явно не в короткие ночные или ранние утренние часы, когда Лермонтов брал в руки перо.

Такие шедевры ведь не создаются в одночасье – они вынашиваются, складываются порою не один день. И конечно, требуют для «созревания» такого настроя души, который едва ли возникнет в вихре танца или в застолье…

Да, были танцы, веселые кавалькады, пикники в шотландской колонии Каррас, старательно запечатленные в альбоме карикатур. И все же осмелимся утверждать, что окунуться в эту стихию Лермонтов позволил себе, лишь начиная роман с Эмилией Клингенберг, большой любительницей всяческих развлечений. Ища пути сближения с «Розой Кавказа», Михаил Юрьевич танцевал с ней в гостиной Верзилиных и в Ресторации, ездил на пикники в Шотландку и к Перкальской скале, играл в «кошку-мышку» и серсо. Но продолжалось все это лишь считаные дни, поскольку роман с Эмилией, как мы скоро убедимся, оказался весьма кратковременным. Так что балы, пикники и кавалькады, вопреки всем приведенным выше утверждениям, остались на периферии пятигорского бытия поэта. Главную суть которого, кроме активного лечения, составляли чтение, музыка, беседы с близкими по духу людьми и, конечно, творчество!

А теперь как раз время познакомиться с основными персонажами драматических событий, которые начали разворачиваться вокруг поэта с конца июня того рокового года.

III. Люди и страсти

Грот Дианы

И. Бернардацци, 1832

«Верзилинская диагональ»

Этот одноэтажный особняк выглядит очень эффектно благодаря высокому белокаменному цоколю. Его угол кажется носом корабля, сквозь волны времени несущего драгоценное наследие прошлого. И верно – уже более полувека комнаты старинного особняка служат музейными залами, где собраны материалы о жизни и творчестве Михаила Юрьевича Лермонтова. А ранее он был обычным жилым домом… Обычным? Вот уж нет! Мемориальная доска на стене сообщает, что именно в нем произошла ссора Лермонтова с Мартыновым, которая привела к дуэли.

Дом принадлежал семье генерала Петра Семеновича Верзилина, как и другой, в диагонально противоположном углу того же квартала. В том, втором, доме летом 1841 года жили Михаил Глебов и Николай Мартынов. А буквально в нескольких шагах от него стояли дома, принадлежавшие майору Чилаеву, в которых квартировали Михаил Юрьевич Лермонтов и его родственник Алексей Столыпин, а также Александр Васильчиков и Сергей Трубецкой. И все они вольно или невольно оказались причастны к трагедии, случившейся 15 июля. Так что выходит: почти вплотную соприкасаясь усадьбами и пересекая квартал некоей властной диагональю, верзилинские дома роковым образом связали судьбы людей, обитавших как в них, так и в соседних чилаевских. Повинны в том сами дома? Или, может быть, кто-то из их обитателей?

Петр Семенович Верзилин летом 1841 года служил в Варшаве. В Пятигорске оставалась его супруга, Мария Ивановна, с повзрослевшими дочерьми – Эмилия и Аграфена были детьми от первых браков овдовевших некогда супругов, Надежда – их общим ребенком. «Три грации» – называли их восхищенные кавалеры. Более других сестер волновала мужские сердца старшая, Эмилия, падчерица генерала.

«Роза Кавказа» Эмилия Клингенберг

Есть основания полагать, что днажды – это было летом 1825 года – десятилетняя Эмилия была с матерью в гостях у генеральши Хастатовой. Там ее увидел мальчик Мишель, которого привезла в Пятигорск на лечение бабушка – родная сестра Хастатовой. Видимо, уже тогда Эмилия обладала даром волновать мужские сердца, пусть это было даже сердце десятилетнего мальчика. Несколько лет спустя юный Михаил Лермонтов напишет: «…мое сердце затрепетало, ноги подкосились. Я тогда ни об чем еще не имел понятия, тем не менее это была страсть, сильная, хотя и ребяческая: это была истинная любовь».

Будущий поэт стал первой, но далеко не последней жертвой будущей красавицы. Всего шесть лет спустя к ее ногам пал друг Н. В. Гоголя А. С. Данилевский, который лечился в Пятигорске летом и осенью 1831 года. Его письма с курорта полны восторженных описаний некоей юной красавицы, которую он называет «Солнцем Кавказа». Имя красавицы не названо, однако комментаторы переписки убеждены, что речь идет именно об Эмилии Клингенберг. К тому времени, проведя несколько лет в харьковском пансионе для благородных девиц, она вернулась домой и стала блистать в пятигорском обществе.

Эмилия Александровна Клингенберг

Р. Белов, 1830

Слишком юные годы отнюдь не препятствовали успеху расцветавшей красавицы. Я. Костенецкий утверждал, что Эмилия «еще во время посещения Пятигорска Пушкиным прославлена была им как звезда Кавказа». Может быть, это всего лишь легенда – уж слишком юна была девица в 1829 году (о первом визите Пушкина в 1820 году и речи нет). Но мы знаем, что некий отставной офицер Ф. И. Кабанов восторженно писал о семнадцатилетней «Емилии», которую даже сделал героиней поэмы, сочиненной во славу «Пятигорского Благородного собрания», то бишь пятигорской ресторации: