Неубедимый - Лукас Ольга - Страница 54

— Слушаю вас, — ухмыльнулся колдун. — Огласите цель визита.

— Сбор подписей за возвращение улице Гоголя исторического названия! — брякнул шемобор и незаметно слямзил с ближайшей полки какую-то бумажку — будто на неё он подписи и собирал.

— А тебе это зачем самому нужно? — как будто даже удивился старик.

— Мне за Гоголя обидно! — признался посетитель (он снова почувствовал свою школьную обиду и был вполне искренним). — Чего у всех есть улицы, а ему — шиш?

И посмотрел такими ясными серыми глазами.

— Вот ведь как бывает в жизни, — почти растерялся колдун, — Тебе за него обидно. А самому Гоголю — наплевать.

— Ну да! Не наплевать ему! — вскинулся шемобор.

— И памятника просил не ставить — поставили целую дюжину. И табличек навешали. И целый бульвар. Переименовали хоть улицу, и тут доброхот нашелся, подписи собирает. — забормотал старик себе под нос, потом строго посмотрел в глаза собеседнику. — Волю покойного надо уважать.

Дмитрий Олегович покрутил в руках листок, который он сцапал с полки. Увидел заглавие — в дореволюционной грамматике — «Воля покойного». Выронил листок на пол. Но тут же поднял и положил на место, поймав тяжелый взгляд хозяина. Неужели это и есть суровый экзаменатор, которого обещал ему Эрикссон? Может, сразу попроситься на пересдачу и удрать за тридевять земель?

«Экзаменатор» закрыл книгу, которую листал, и поманил нового гостя пальцем.

Сделав ещё несколько шагов к прилавку, борец за возвращение Малой Морской исторического названия обнаружил, что в лавке, оказывается, немало посетителей. И среди них даже какие-то знакомые лица имеются.

— Шемобор! Студент! Подлюга! — вразнобой закричали сёстры Гусевы и забились в невидимых сетях.

«Оп! Мунговские Бойцы! Снова. Неужели Эрикссон замутил всю эту историю с шарадой только ради того, чтобы в очередной раз повторить старый трюк с бесноватыми старухами? А может быть, это не простая букинистическая лавка, а мунговское логово? Название такое многозначительное — с них станется. И я его нашел, да. А они мне никакого вреда причинить не могут — покуда на мне амулет. Славно, славно. Старик за прилавком вполне тянет на шефа, или как там у них называется главарь шайки? Разберёмся потом, а пока надо выбираться отсюда и звать подкрепление. А потом — город свободный от мунгов, и я один — весь в белом. Спасибо, учитель».

— Я всё понял про волю покойного. Был неправ. Я пойду тогда? — раскланялся Дмитрий Олегович и сделал шаг назад. И словно упёрся спиной в давно знакомую стену своей тюрьмы.

— Выйти отсюда без моего позволения будет затруднительно, — усмехнулся старик.

— Вы бы и вход закрыли. А то придут какие-нибудь ни в чём не повинные книголюбы, — вмешался Виталик.

— Ага! — потирая руки, произнёс букинист. — Значит, свою вину вы уже признали? Как прекрасно! Вот только шемобора я ну никак не ждал. Может, в расход его? А?

Сёстры Гусевы дёрнулись было вперёд, но невидимая ловушка держала их крепко.

— У меня амулет! — напомнил Дмитрий Олегович и потряс цепочкой.

— Я не верю в этот амулет, — усмехнулся старик.

— Дедушка, миленький, а теперь отпусти нас! — взмолилась Галина. — Мы только убьём его — а дальше делай с нами, что хочешь.

— Нет, мы так не договаривались! — капризно сказал старик. — Лучше уж я сам с вами всеми разделаюсь. И с шемобором — тоже. Извини, бедняга, попал ты сегодня мне под горячую руку.

И снова углубился в чтение старинного фолианта.

Дмитрий Олегович посмотрел на сурового букиниста. Потом — на своих заклятых врагов мунгов. И полушепотом сказал:

— Предлагаю временно заключить перемирие. Как животные на водопое.

— От животного слышу! — не удержалась Марина.

— Нас больше, нам это невыгодно, — отвечал за всех Константин Петрович. — Простите. Ничего личного.

— Мне кто-то говорил, что у всех мунгов очень доброе сердце, — ни к кому не обращаясь, произнёс Дмитрий Олегович. — Я и представить не мог, что они могут отказать в помощи утопающему! Пусть это враг, но…

— Мне кто-то говорил, что шемоборы не тонут, — буркнул себе под нос Лёва.

Букинист, не обращая внимания на эти разговоры, продолжал листать старинные книги. Вот он отложил один фолиант, вот подвинул к себе другой. Под потолком словно сгущались тучи. Где-то в соседнем помещении прокатился раскат грома: это Маша уронила на пол большую алюминиевую кастрюлю с крышкой, а в кастрюле той лежали три оловянных миски и целая дюжина серебряных ложечек.

— Ничего, не помешаю? — на прилавке, аккурат рядом с букинистом, материализовавшись прямо из воздуха, уже сидел Кастор и болтал ножками. — Как тут миленько!

— А ну брысь! — замахнулся на него старик. С громким, очень натуральным обиженным мяуканьем, мунг второй ступени скатился с прилавка и растянулся на полу, стеная и выкрикивая что-то вроде: «Пощадите, барин, не губите жизнь молодую, дайте слово молвить!»

— Умолкни, — приказал хозяин и за шиворот вытащил из-под прилавка полупрозрачного незнакомца, в котором Дмитрий Олегович с удивлением опознал своего учителя, Эрикссона. Встряхнув его, как старую кофту, букинист швырнул и этого гостя на пол, рядом с Кастором и строго сказал:

— Подглядывать вздумал? Покажи себя, соглядатай.

Пойманный с поличным шемобор без движения лежал на полу, неловко подвернув под себя правую ногу.

Живые посочувствовали мёртвым. А потом пожалели себя: если уж этот дед так расправляется с начальством, то с подчинёнными точно церемониться не будет, и все его угрозы — правда.

— И стоила ли эта игра свеч? — тихо спросил букинист. Наверное, он мог бы перенести эту беседу на неосязаемый, невидимый уровень — туда, где общаются друг с другом свободные духи. Но, как видно, решил произвести впечатление на всех присутствующих.

Эрикссон угрюмо молчал. Он незаметно изменил положение своего воображаемого тела в пространстве и уже не лежал, а полусидел, опираясь спиной о книжный шкаф.

— Вообще стоила, — поглядев на него, ответил Кастор. — Если бы не роковое стечение обстоятельств, всё могло бы получиться. И у него, и у меня. Всё время забываю, что живые ни в чём меры не знают. И вечно на этом прокалываюсь.

— Ты не сожалеешь о своём проступке. Ты жалеешь о том, что у тебя ничего не вышло. Напрасно, — покачал головой букинист.

— «Сожалеть» — это слишком здешнее понятие, — парировал Кастор. — Слишком человечье. Вы долго были среди них, забыли, как оно у нас. Была почти неразрешимая задача. Нашлась элегантная возможность её решить. Кто бы не воспользовался такой возможностью?

— Невзирая на то, что за подобный проступок грозит наказание? — нахмурился букинист.

Кастор снова посмотрел на Эрикссона, как бы спрашивая у него разрешения говорить от имени двоих.

— Так уж вышло, что на второй ступени информация циркулирует свободно. Если о наказании знает один — знают все. Узнав о нём, я задумался крепко. Ведь наказание нам с коллегой светит нешуточное: взаимодействовать с живыми, привязать себя вновь к этому миру и утратить часть свободы, которая есть у каждого духа!

— Как будто мы с ними не взаимодействуем, — подал голос Эрикссон. — Получается, что мы уже без вины наказаны.

— И мы, не сговариваясь, решили провернут этот трюк, — закончил Кастор. — Но просчитались. И теперь готовы нести заслуженное наказание. То есть и дальше общаться с этими живыми несмышлёнышами, которые способны запороть даже самое верное дело!

Кастор поднялся с пола и раскланялся. Полупрозрачный Эрикссон, как дырявый надувной матрас, продолжал полулежать там, куда его швырнул букинист.

В лавке было тихо-тихо. Тикали невидимые часы. А, нет, не часы. Кто-то постучал в дверь. И перед этим «кем-то» она нехотя открылась. И даже не пнула его под зад, как Дмитрия Олеговича.

На сцене появились новые персонажи: Даниил Юрьевич в сопровождении Трофима Парфёновича.

— Ну, теперь все как будто в сборе? — отодвигая книги, сказал букинист. И стал выше ростом, шире в плечах. — Ну-ка, ну-ка, идите сюда, любезнейший. Вы, вы. Шеф, стало быть. Мунгов, стало быть. Ближе, ближе. Ай да шеф. А он точно живой? Да ну, не верю я в это. Падай, тело.