Ангелотворец - Лэкберг Камилла - Страница 59

Беременность сопровождалась болями, судорогами и физическими изменениями, которыми она была не в силах управлять, и это приводило Лауру в панику. Роды тоже прошли тяжело, и женщина решила, что никогда в жизни больше не захочет это повторить. Боль, ощущение беспомощности и животный страх — это все, о чем она могла думать после родов. Сигварду пришлось переехать в комнату для гостей. Он не возражал. Его все устраивало.

Первые месяцы с Инес были сплошным кошмаром. Но потом ее мать нашла Нанну — чудесную, благословенную Нанну, которая сняла весь груз ответственности за младенца с ее хрупких плеч и позволила ей жить своей жизнью. Нанна поселилась в их доме в соседней с детской комнате, чтобы вставать к малышке по ночам. Она занималась всем, что касалось ребенка, а Лаура могла только навещать девочку, когда у нее возникало такое желание. Обычно она лишь заглядывала в детскую время от времени и умилялась, как быстро малышка растет. Инес было уже полгода, и она была милейшим ребенком, когда не вопила из-за голода или мокрых пеленок. Но это была забота Нанны, так что Лаура осталась довольна поворотом, который приняла ее жизнь. Ей не нравились перемены, и чем меньше появление ребенка сказывалось на ее жизни, тем лучше.

Лаура поправила фотографии в рамках на комоде. На снимках были она с Сигвардом и его сыновья со своими семьями. Она еще не успела сделать рамку для снимка Инес, а фотографию матери ставить на видное место и не собиралась. Ей хотелось забыть о том, кто были ее мать и бабка. К ее облегчению, Дагмар не давала о себе знать. Уже два года как никто не видел ее в этих местах. Но их последняя встреча еще была свежа в памяти Лауры. Мать выпустили из клиники годом раньше, но она не торопилась навещать дочь. Поговаривали, что она снова ударилась в пьянство и шлялась по деревне, как в те времена, когда Лаура была маленькой. Но в конце концов Дагмар появилась у них на пороге, беззубая, грязная, вся в каких-то лохмотьях. Она была безумна, как и раньше. Фру Сигвард не понимала, как врачи могли ее выписать. В больнице ей, по крайней мере, не давали пить и пичкали какими-то лекарствами. Больше всего Лауре хотелось выгнать ее, но она боялась, что это увидят соседи, и впустила мать в прихожую.

— Какими богатенькими мы стали, — констатировала Дагмар, оглядевшись. — Вот что значит выбиться в люди.

Лаура сжала кулаки за спиной. То, что являлось ей в кошмарах, теперь стояло у нее в прихожей.

— Что тебе надо?

— Мне нужна помощь, — слезливо ответила Дагмар. Лицо ее подрагивало, а движения были замедленными.

— Тебе нужны деньги? — спросила дочь, протягивая руку к сумочке.

— Не для меня, — прошептала незваная гостья, впившись взглядом в сумку. — Я хочу поехать в Германию.

Фру Сигвард уставилась на мать:

— В Германию? Что ты там забыла?

— Я так и не попрощалась с твоим отцом. Не попрощалась с Германом, — зарыдала она.

Лаура нервно огляделась по сторонам. Что, если Сигвард услышит и выйдет в прихожую узнать, в чем дело?

— Тихо! Я дам тебе деньги! Только успокойся! — Лаура протянула ей пачку банкнот. — Вот! Тут хватит на билет до Германии.

— Спасибо! — Дагмар бросилась к ней и, взяв руку дочери вместе с деньгами в свои, начала ее целовать. Лаура брезгливо отдернула руку и вытерла о юбку.

— А теперь иди!

Все, что она хотела, это выгнать мать прочь из дома — прочь из своей жизни, чтобы та снова стала безупречной. Когда Дагмар ушла, Лаура обессиленно упала на стул.

С тех пор прошла пара лет. Скорее всего, мать уже мертва. Лаура сомневалась, что ей хватило денег на поездку по послевоенной Европе. А если она вопила, что хочет попрощаться с Германом Герингом, ее наверняка забрали в психушку. Никто в своем уме не стал бы вслух говорить, что знал Геринга. Его преступления не стали меньше от того, что он покончил с собой в тюрьме через год после окончания войны. Лаура холодела от одной мысли, что было бы, продолжи Дагмар распространять по округе слухи, что Геринг — отец ее ребенка. Хвастаться тут было нечем. Она плохо помнила поездку к жене Геринга в Стокгольм, но не забыла, как ей было стыдно и с какой жалостью Карин Геринг смотрела не нее. Только ради Лауры эта женщина тогда не позвала на помощь, хоть ей и было страшно. Но теперь все в прошлом. Мать исчезла. Никто не говорил о ее безумных фантазиях. А присутствие Нанны означало, что фру Сигвард может продолжать жить жизнью, к которой она привыкла. В ее жизни был порядок. Все было идеально. Как и должно было быть.

Йоста исподтишка наблюдал за Патриком. Тот нервно барабанил пальцами по рулю и пристально следил за машинами, скопившимися впереди. Летом за городом возникали ужасные пробки, потому что узкие проселочные дороги просто не могли вместить всех желающих.

— Надеюсь, ты был не слишком строг с ней? — спросил Флюгаре, отворачиваясь к окну.

— Я считаю, что вы оба повели себя как идиоты. И ничто не изменит моего мнения, — огрызнулся его коллега.

Однако по сравнению с тем, что было вчера, сегодня Хедстрём был относительно спокоен. Йоста промолчал. У него не было сил спорить. Всю ночь он просматривал материалы дела, но Патрику говорить об этом не стал, поскольку понял, что тот сейчас не в настроении. Лучше повременить с такими инициативами. Флюгаре украдкой зевнул. Столько работы — и никакого результата! Он не нашел ничего, за что можно было бы зацепиться. Все те же факты, которые Йоста и так уже знал наизусть. И все равно его не отпускало ощущение, что ответ есть где-то в этих бумагах, что правда у него под носом, спрятана между строк в документах. И если раньше его только раздражала невозможность узнать правду, ранящая его профессиональную гордость, то теперь им двигала тревога. Тревога за Эббу. Ей угрожала опасность, ее жизнь зависела от того, удастся полицейским схватить преступника или нет.

— Сверни влево, — показал он на дорогу.

— Я знаю, где это, — ответил Патрик, делая резкий поворот.

— Вижу, права ты еще не получил, — пробормотал Йоста, схватившийся за сиденье.

— Я прекрасно вожу.

Флюгаре фыркнул. Но тут они подъехали к дому Улле, и пожилой полицейский покачал головой:

— Сочувствую его детям. Когда-нибудь им придется все это разбирать.

Дом больше походил на свалку, чем на человеческое жилище. В этих краях люди знали: «Если тебе что-то больше не нужно — позвони Улле». Старьевщик с удовольствием приезжал и собирал любой хлам. Так что во дворе у него можно было увидеть автомобили, холодильники, санки, стиральные машины и много чего еще. Даже старому сушильному плафону из парикмахерской нашлось место, отметил Йоста, когда они парковались между морозильником и старым «Амазоном».

Из дома показался сухощавый старик в рабочих штанах.

— Жалко, что вы не могли приехать раньше, — сказал он вместо приветствия. — Полдня уже прошло впустую!

Йоста глянул на часы. Было пять минут одиннадцатого.

— Привет, Улле! — махнул он рукой старьевщику. — У тебя были для нас вещи.

— Сколько ж у вас времени ушло на это дело! Чем вы только там занимаетесь, в полиции? — проворчал старик. — Никто не спрашивал про вещи, вот я и оставил их себе. Они стоят вместе с имуществом безумного графа.

— Безумного графа? — переспросил Патрик.

— Не знаю, был ли он графом, но имя у него было благородное.

— Ты имеешь в виду фон Шезингера? — уточнил Флюгаре.

— Его самого. Который симпатизировал Гитлеру. У него еще сын воевал на стороне фашистов. Не успел сынуля вернуться домой, как получил пулю в лоб, — говорил Улле, роясь в хламе. — И если старик до этого еще как-то держался, то после смерти сына совсем слетел с катушек. Думал, что союзники нападут на него на острове. Если расскажу, что он творил, вы мне не поверите. Но потом с ним случился удар, и старик умер. — Улле замолчал, выпрямился, почесал голову и снова продолжил: — Это было в пятьдесят третьем, если я не ошибаюсь. Потом дом менял владельцев, пока Эльвандер его не купил. И как ему пришла в голову идея открыть там интернат для богатеньких сынков? Сразу ясно было, что ничем хорошим это не кончится.