Шерлок Холмс на орбите - Гринберг Мартин - Страница 64

Кстати, сразу скажу, что я не автор этого произведения, хотя за отсутствием других наследников имущества заявляю на него свои права. Прилагаемый рассказ — история, письмо, исповедь, называйте как вам угодно — попал мне в руки весьма странным образом.

Я никогда не был особо близок со своим отцом; это был строгий и суровый человек, поэтому как только я достаточно вырос, чтобы без посторонней помощи прожить в этом мире, то сразу же покинул его дом. При этом я зашел настолько далеко, что поменял даже имя, фамилию и переехал в другой город. В течение некоторого времени я избегал всяческих контактов со своим отцом (имени которого не стану здесь приводить), так что вы можете представить мое изумление и раздражение, когда я увидел, что он стоит на пороге моего дома. Не питая к нему особых чувств, я тем не менее счел своей обязанностью пригласить его в дом. Он держал в руках небольшой пакет, завернутый в коричневую бумагу и перевязанный толстой бечевкой.

— Здесь твое наследство, — сказал он в качестве объяснения.

Он положил пакет на столик и снял тяжелое пальто, повесив его на крючок в прихожей. Мне было очень неприятно видеть такой знакомый жест в своем доме. От его присутствия мне стало не по себе, и я не знал, что ему ответить.

— Мне известно, что ты полагаешь, будто я не был хорошим отцом, — сказал он. — В отличие от других родителей, я не баловал тебя вниманием в годы формирования личности. Мне казалось, что это только бы повредило тебе и превратило в одного из тех мужчин, которые недостойны называться этим словом. Теперь ты вырос, и я вижу, что был прав. У тебя твердый характер, и ты можешь постоять за себя. Я всегда полагал, что независимость — величайший дар, который я могу дать сыну. Нет, не благодари меня. Надеюсь, что ты когда-нибудь так же поступишь по отношению к своему сыну. Но сейчас дело не в этом. У меня мало времени, и мне нужно многое рассказать тебе.

Он взял меня за руку и провел в гостиную. (Я приобрел старый дом, построенный еще в середине девятнадцатого века.) Он сел напротив меня, положил сверток на стол между нами и начал говорить тихим голосом:

— Возможно, ты удивляешься тому, как мало у меня было друзей и знакомых и что мы так часто переезжали во времена твоего детства — раз в несколько месяцев. Возможно, ты удивлен и тем, почему за последние годы я не старался найти тебя. Все это было ради твоей же пользы и безопасности. Я не хотел, чтобы он нашел тебя.

После того как я уйду, ты волен будешь совсем забыть обо мне; я не стану тебя больше беспокоить. Я оставлю этот пакет тебе. Ты можешь сделать с ним все что пожелаешь. Но я должен предупредить тебя, что если ты примешь этот дар, твоя жизнь окажется в ужасной опасности, самой страшной, какую ты только можешь себе представить. Ты можешь изучить содержимое пакета, как поступил я в твоем возрасте. Ты можешь швырнуть его в огонь, как собирался сделать и я. Ты можешь в один прекрасный день передать его своему сыну. Или сочтешь, что настало время предать его содержание огласке. Выбор остается за тобой, как он был и у меня. Возможно, я допустил ошибки, но… я сделал все что мог. Если ты должен обвинить кого-то, то ругай своего деда, потому что именно он первый принял на хранение эту… эту тайну.

У меня сохранились лишь смутные воспоминания о своем деде. Он умер, когда я был еще маленьким. Мне он всегда казался очень нервным человеком. О какой бы тайне ни собирался поведать мне отец, он определенно заинтересовал меня. Я никогда не видел, чтобы человек так вел себя. За небольшой промежуток времени он сказал мне больше слов, чем за весь год последнего нашего с ним проживания под одной крышей. Мне ничего не приходило в голову, и я произнес только нелепую фразу: «Не хотите ли чаю?» Я просто хотел показать, что внимательно слушаю его и что, несмотря на все между нами происшедшее, я по-прежнему уважаю его.

Отец посмотрел на меня в замешательстве, словно на помеху. Мой вопрос перебил его. Но при мысли о моем гостеприимстве черты его лица разгладились — наверное, он понял это как знак моей признательности или даже теплого чувства к нему. Возможно, так и было; я и сам до конца ничего не понял — настолько меня смутили его признания. Я поспешил на кухню и поставил на огонь чайник. Лицо мое покраснело от смущения. Это долгое вступление разожгло во мне любопытство, а теперь нам обоим пришлось отложить развязку.

Однако чайник вскоре вскипел, и чай уже заваривался в керамическом чайничке, стоявшем на столе между нами, его успокаивающий аромат наполнял комнату доброжелательной атмосферой. Когда я положил на поднос печенье, которое испек сам этим утром, отец продолжил свое повествование.

— Твой дед, — сказал он торжественно, — был племянником известного доктора Уотсона — да, того самого Уотсона.

Он остановился, чтобы до меня в полной мере дошел смысл сказанного.

Я знал, что у нас существует какая-то семейная тайна, хотя бы потому, что отец отказывался говорить об этом, но мне всегда казалось, что это связано с преступностью. Какой-нибудь предок, которого повесили за конокрадство или другой позорный поступок.

— Боюсь, я не понимаю тебя. Почему это следовало хранить в тайне? Наоборот, мы должны были бы гордиться своим предком.

Отец похлопал рукой по пакету, лежащему на столе.

— Когда прочтешь вот это, то поймешь. Это правда о его так называемых приключениях. Я хочу оставить тебя наедине с нею. Теперь это твое. Послушайся моего совета: швырни пакет в огонь и покончи с этим раз и навсегда. Потому что, если ты его откроешь и прочтешь записи, то никогда уже не сможешь спать спокойно.

Он одним глотком допил свой чай, нетерпеливо посмотрел на часы — скорее для видимости, а не потому, что торопился, — и поднялся с кресла.

— Я должен идти. Но дам тебе еще один совет, возможно, самый главный из тех, которые когда-либо давал тебе, и ты должен принять его, как знак моей заботы о тебе и гордости за тебя. Чем бы ты ни занимался, мой сын, куда бы ты ни отправился, храни все в тайне. Старайся сделать так, чтобы никто не смог проследить за тобой. Не оставляй записей и не говори, где тебя можно найти. Это сохранит тебе жизнь. Поверь мне.

И он ушел. Облачившись снова в свое темное старое пальто, он растворился в ночи так же быстро и загадочно, как появился. Пакет остался лежать нераспечатанным на моем столе.

Теперь, мне кажется, стоит объяснить немного, кто я такой. Я холостяк, мне без малого сорок лет, я живу один в старом доме. Я никогда не женился, у меня нет детей, нет домашних животных, и я живу сам по себе. Я считаю, что в немалой степени обязан этим своему порочному воспитанию; меня не научили формировать стойкие узы, и я не усвоил социальных навыков. Вместо того чтобы навязывать окружающим свою неуклюжую дружбу, я предпочитаю вести уединенный образ жизни среди множества книг, накопленных мною за долгие годы.

То, что мой отец передал мне нечто, по всей видимости, являющееся неопубликованной рукописью знаменитого доктора Уотсона, казалось мне актом невиданной щедрости; но его манера объясняться при этом была настолько странной, что повергла меня в такое расстройство, которое даже не поддается описанию. Другой на моем месте сразу бы раскрыл рукопись, но я после визита отца был в таком состоянии, что смог только допить чай и вымыть чашки. Я позволил себе роскошь долго посидеть в горячей ванной, чтобы успокоить нервы, и затем сразу же отправился в постель. Вопрос о том, как поступить с пакетом, я решил отложить до следующего утра.

К моему ужасу, на следующий день пакет все еще лежал в гостиной. Я надеялся, что визит отца был всего лишь видением, дурным сном. Но не тут-то было. Никто также не пробрался в мой дом и не скрылся с загадочным пакетом. Что бы там ни находилось, теперь я несу ответственность за его содержимое.

После скудного завтрака, состоящего из чая, гренков с мармеладом и яйца всмятку, я сел в гостиной и приготовился исследовать свое «наследство». Внутри пакета оказалось двадцать три исписанных листа бумаги. Почерк был поспешным и кривым, как будто автор писал в страшном волнении. В некоторых местах его почти нельзя было разобрать.