Республика Шкид (сборник) - Белых Григорий Георгиевич - Страница 85

Колченогий венский стул, добротно смазанный по спине и по сиденью столярным клеем, держал его за подол широкой толстовки.

Наш хохот оглушил Василия Петровича.

Он съежился, зажмурился и плотно прижался к спинке коварного стула. Целая батарея орудий начала палить в него клякспапирными бомбами. Он не успевал вздрагивать.

Огромная бомба, пущенная Купцом, ударила его в кончик носа. Нос задрожал и на глазах у нас посинел и распух. Несколько бомб застряло в звериной гриве. Василий Петрович сидел, похожий на даму, которая перед сном заплетает бумажками волосы.

Вдруг Василий Петрович снова вскочил и в бешенстве стал отдирать от себя стул. Он рычал, подпрыгивал и трясся, как боевой конь, раненный осколком снаряда. Он отбивался от стула локтями, и, когда тот чуть-чуть разжал свои объятия, Василий Петрович закружился, выделывая невероятные па, и стул закружился вместе с ним.

Продолжая орать и смеяться, мы все-таки немного пригнулись и съежились. Мы боялись, что стул, разлетевшись, снесет нам головы. И правда, выпустив Василия Петровича и отхватив порядочный кусок толстовки, стул пролетел над нашими головами и ударился где-то около печки. Дверцы печки раскрылись, и искры посыпались на пол. Василий Петрович стоял у стены, широко дыша и облизывая губы. Потом он потрогал распухший нос, прошипел: «Мерзавцы» – и большими шагами вышел из класса.

Сразу наступила тишина.

– Записывать пошел, – похоронным голосом сказал Янкель.

– И пусть, – проворчал Японец. – Ха-ха!.. Нашел, чем напугать.

– Тебе хорошо, – проворчал Мамочка, – тебе терять нечего.

– Дрейфишь? – сказал Японец.

Все остальные угрюмо молчали. Воробей подошел к распылавшейся печке, захлопнул дверцы и, грустно посвистывая, стал отдирать от сиденья стула клочки материала.

– Суконце-то аглицкое! – сказал Японец.

Никто не засмеялся, не улыбнулся. До перемены мы сидели мрачные, с томительным страхом ожидая появления Викниксора.

Прозвенели звонки, и Викниксор вошел в класс.

Мы встали.

– Сядьте, – сказал Викниксор.

Он походил по классу, нервно постукал себя по виску согнутым пальцем и остановился у классной доски.

– Ну вот, ребята, – сказал Викниксор. – На чем мы остановились в прошлый урок?

Как видно, он был приятно поражен, когда множество глоток радостно ответило на его невеселый вопрос:

– На Перикле! На Перикле!

– Правильно, – сказал Викниксор.

– Ура, – прошептал Воробей.

«Ура! Пронесло», – сияло на наших лицах.

Мы дружно, как никогда, отвечали на каверзные вопросы Викниксора. Путали Лизандра с Алкивиадом, олигархов с демократами и не очень смущались, когда Викниксор выводил у себя в тетрадке единицы и двойки.

Вели мы себя прекрасно, слушали новую лекцию внимательно, и Викниксор к концу урока повеселел и стал улыбаться добродушнее.

– Кстати, ребята, – сказал он, захлопнув, наконец, противную тетрадку. – В эту субботу уроков в школе не будет.

– Как? Почему не будет? – закричали мы, плохо скрывая радость.

– Наши славные шефы – Торговый порт – устраивают для нас экскурсию. В субботу шестнадцатого числа, сразу же после утреннего чая, первый, второй и третий разряды отправятся на Канонерский остров.

– А пятый? А четвертый? – закричали напуганные бузовики.

– Четвертый и пятый разряды останутся в школе. Они понесут заслуженную и узаконенную нашей конституцией кару. Смотрите, – улыбнулся Викниксор, ведите себя эти последние дни лучше. Выбирайтесь из пятого разряда. Любителям коллекционировать плохие замечания особенно советую поостеречься.

И он посмотрел в крайний угол класса, где сидели Японец, Воробей и многие другие. Японец сопел и мрачно пошмыгивал носом. Он все принимал на свой счет. Он чувствовал, что не выберется из пятого разряда и не пойдет на Канонерский остров.

А это было для него последним наказанием.

Прогулка в порт доставляла ему большую радость. Он не особенно любил купаться, играть в городки, лапту или футбол не умел, окурками не интересовался, и привлекали его эти прогулки исключительно возможностью увидеть иностранных моряков и при случае поговорить с ними на английском, немецком или французском языках, которыми в совершенстве и с гордостью владел Японец.

После звонка, когда Викниксор, пощелкивая себя по виску, вышел из класса, Японец поднялся и заявил:

– Пойду бить морду Сапожнику.

– Кому? – закричали мы.

– Сапожнику! Сапогу! Травоядному дьякону. Халдейскому Рафаэлю!

Целая серия новоизобретенных кличек посыпалась вдруг по адресу Василия Петровича. Сжимая тщедушные кулаки, Японец отправился разыскивать «Рафаэля». Но оказалось, что Василий Петрович сразу же после урока в третьем отделении ушел домой. К счастью для Японца, он на несколько минут опоздал со своей местью.

Ему оставалось ворчать, бубнить и ждать четырнадцатого числа, когда на классном собрании решались наши судьбы.

Наконец наступило четырнадцатое число. После ужина в нашем классе появился отделенный воспитатель Алникпоп и скомандовал:

– Встать!

С «Летописью» в руках торжественным, медленным шагом в класс вошел Викниксор.

– Классное собрание четвертого отделения считаю открытым, – объявил он и сел, положив толстую «Летопись» перед собой. – Александр Николаевич – секретарь, я – председатель. Повестка дня следующая: первый вопрос перевыборы комиссий, второй – поведение класса и разряды и, наконец, текущие дела.

Алникпоп отточил карандаш и сел писать протокол.

Без особого интереса мы начали выбирать хозяйственную комиссию, потом санитарную комиссию, потом гардеробного старосту.

Кто с ужасом, кто с нетерпением, кто с надеждой – мы ждали следующего акта этой церемонии.

– Поведение класса, – объявил Викниксор. И в наступившей тишине он стал перелистывать страшные страницы «Летописи».

– Коллективных замечаний нет. Ага… Замечательно! Будем подсчитывать индивидуальные.

И он начал читать вслух хорошие и плохие замечания, и каждое замечание отделенный воспитатель Алникпоп отмечал плюсом или минусом в алфавитном списке класса.

– Шестое число, – читал Викниксор. – «Тихиков добровольно вымыл уборную»…

Отыскав фамилию Тихикова, Алникпоп поставил плюс.

– Дальше, – читал Викниксор. – «Николай Бессовестин после прогулки не сдал кастелянше пальто». Верно, Бессовестин?

– Верно, – сознался Бессовестин.

Алникпоп вывел минус.

– Седьмое число. «Воспитанник Королев…» Это какой Королев? Из вашего отделения или из первого?

– А что такое? – поинтересовался Кальмот.

– «Воспитанник Королев работал на кухне».

– Я! Я! – закричал Кальмот. – Как же! Конечно, я…

– Извини, пожалуйста, – сказал Викниксор. – Я ошибся. Тут написано: «Королев ругался на кухне».

– Ругался? – сказал Кальмот и почесал затылок. Мы засмеялись невесело и неискренне, потому что у каждого на душе было очень скверно.

– Восьмое число, – читал Викниксор. – «Воспитанник Громоносцев разговаривал в спальне». «Воспитанник Пантелеев опоздал к обеду»… Девятое число. «Воспитанник Еонин намалевал отвратительную карикатуру на своего наставника».

– Ложь! – воскликнул Японец.

– Еонин, – сказал Викниксор. – Будь осторожнее в выражениях. Это замечание подписано Василием Петровичем Сапожниковым.

– Сапожников – негодяй!.. – закричал Японец.

Викниксор покраснел, вскочил, но сразу же сел и сказал негромко:

– Не надо истерики. У тебя всего одно замечание, и, по всей вероятности, мы переведем тебя в третий разряд.

– Ладно, – сказал Японец, засияв и зашмыгав носом.

– Вообще, ребята, – сказал Викниксор, – у вас дела не так уж плохи. Класс начинает заметно хорошеть. Например, десятого числа ни одного замечания. Одиннадцатого одно: «Старолинский ушел, не спросившись, с урока». Двенадцатого… Эге-ге-ге!..

Викниксор нахмурился, почесал переносицу и деревянным голосом стал читать:

– «Воспитанник Еонин во время урока приклеил воспитателя к стулу, причем оборвал костюм последнего».