Республика Шкид (сборник) - Белых Григорий Георгиевич - Страница 47

Кальмот, взгромоздившись с нотами на парту, бубнит:

– Кальмот виндивот виндивампампот, захотел виндивел виндивампампел, хлебца виндивебца виндивампампебца.

В углу Барин и Пантелеев.

– Бей!

– Семь… Дама… Казна!

– Девки!

– Мечи!

Дуются в очко. Никто не слушает Асси.

Скука…

Голос Асси, как из могилы:

– «Бедная Лиза»… Вкусы господствующего класса… Эпоха…

Голос Асси, заикающийся и глухой.

Скука!..

Купец сгреб в охапку Жвачного адмирала.

– Замесить колобок?

Ладонь проезжает по треугольной голове Адмирала, ерошит и без того взъерошенные волосы…

Скучно!..

– «Бедная Лиза». Начало девятнадцатого века… «Пантеон словесности»… «Бедная Лиза»…

– Воробей виндивей виндивампампей, дурак виндивак виндивампампак…

– Бей!

– Картинка… Лафа!

– Ну?

– Очко!..

– Мечи!

– Замесить колобок?

Скука, тоска.

И вдруг голос Джапаридзе:

– Придумал! Ура!

Упала на пол пиковая десятка, ладонь Офенбаха застыла в центре адмиральского треугольника. И голос Асси становится громким и слышным:

– С тысяча семьсот семьдесят четвертого года Николай Михайлович Карамзин предпринял издание «Московского журнала», в коем помещал свои «Письма русского путешественника». С тысяча семьсот девяносто пятого года Николай Михайлович…

– Идея! – закричал опять Джапаридзе.

Тридцать глаз обернулись в его сторону.

– Что?

– Какая?

– А ну, не тяни! Говори!

Джапаридзе ставит вопрос ребром:

– Скучно?

Полтора десятка глоток:

– Скучно.

Обросший бородавками палец Джапаридзе поднимается вверх.

– Лотерея-аллегри.

И снова голос Асси уходит в могилу.

– С тысяча восемьсот третьего года-да… Государства Российскогого… Императорский историограф-раф…

Класс уподобился развороченному муравейнику.

Унылая песня Японца переходит на бешеный темп:

Класс взбесился. Скуки нет – какая скука, если в каждой голове клокочет мысль:

– Лотерея-аллегри!

Долой скуку! Не надо карт, колобков и фальшивого тенора Япошки!

– Даешь лотерею-аллегри!

В дверь класса просовывается рука с колокольчиком. Рука делает ровные движения вверх-вниз, вверх-вниз, колокольчик дребезжит некрасивым, но приятным для слуха звоном.

Асси захлопывает томик истории словесности Солодовникова, голова уходит еще глубже в плечи, руки тонут в разбухших карманах, и Асси – незаметно в общем шуме – выходит из класса.

И сразу же у парты Джапаридзе оказываются Янкель, Пантелеев и Японец.

– Даешь?

– Даешь!

Генеральный совет заседает:

– Ты, я, он и он… Компания. Идет?

– Идет.

– Лотерея-аллегри. Черти! И не додумался никто!

– Прекрасно.

– Лафузовски.

– Симпатично.

– А вещи?

– Какие? Ах, да… Наберем кто что может…

Янкель:

– Я в отпуск пойду, принесу прорву.

– И я, – говорит Пантелеев.

Японец, захваченный идеей, решается на подвиг, на жертву.

– Все. Бумаги сто двадцать листов, карандаши… Все для лотереи-аллегри.

Джапаридзе – автор идеи – кусает губы… Он в пятом разряде и в отпуск идти не может.

– Я дам, что смогу, – говорит он.

Завтра суббота – отпуск. Сегодня день самый скучный в неделе, но скуки нет – класс захвачен идеей, которая, быть может, на долгое время заполнит часы досуга Улигании. И Джапаридзе, гордо расхаживая по классу, поднимая вверх толстый, обросший бородавками палец, говорит:

– Я!

В году триста шестьдесят пять дней, пятьдесят две недели.

Каждый день каждой недели в Шкиде звонят звонки. Они звонят утром – будят республику, звонят к чаю, к урокам, ко сну… Но лучший звонок, самый приятный для уха шкидца, – это звонок в субботу, по окончании уроков. Кроме конца уроков, он объявляет отпуск.

Обычно кончились уроки – все остаются по классам, на местах; сейчас же Шкида напоминает сумасшедший дом, и притом – буйное отделение.

В классе четвертого отделения кутерьма.

– Мыть полы! – кричит Воробей, староста класса.

И эхом откликается:

– Мыть полы!

– Полы мыть! Кто?

В руках у Воробья алфавитный список класса.

– Один с начала, один с конца: Еонин, Черных, Пантелеев и Офенбах.

– Не согласен!

– Буза!

– Я мыл в прошлый раз!

– К че-орту!

Скульба, пререкания, раздоры…

Пантелеев, Янкель и Купец не имеют желания мыть полы – им в отпуск… Купец тотчас же «откупается», то есть находит себе заместителя.

– Кубышка!..

Пухленький Кубышка – Молотов – вырастает как из-под земли.

– Моешь пол?

– Сколько?

– Четвертка.

– На псул!

– А сколько?

– Фунт.

Отдать фунт хлеба за мытье пола Купцу не улыбается, но желание поскорее попасть в отпуск побеждает.

Купец за фунт хлеба желает получить максимум удовольствия. Здоровенный щелчок по лбу Кубышки:

– Получи в придачу.

Янкель и Пантелеев бесятся.

– Да как же это?.. Ведь в отпуск… А лотерея-аллегри?

Джапаридзе – председатель лотерейной компании – решается:

– Черт с вами!.. Хряйте… Мы с Японцем осилим. Верно?

– Верно!

Лица Пантелеева и Янкеля расцветают.

– Лафа.

По лестнице наверх. В спальне забирают одеяла, постельное белье – и в гардеробную. У гардеробной хвост. Шкидцы, идущие в отпуск, пришли сдать казенное белье и получить пальто и шапки.

– В очередь! В очередь! Куда прете?

– Пошел ты!..

Физическая сила и авторитет старшеклассников берут верх – улиганштадтцы без очереди входят в гардеробную.

Там властвуют Лимкор и Горбушка – гардеробный староста.

– Прими, Горбушенция.

Горбушка преисполнен достоинства.

– Подожди.

Белье сдано, получены пальто и ситцевые шапки, похожие на красноармейские шлемы.

– В халдейскую!

В канцелярии Алникпоп, дежурный халдей, взгромоздив на нос пенсне, важно восседает на инвалидном венском стуле.

– Дядя Саша, в отпуск идем. Напишите билеты.

Халдей внимательно просматривает «Летопись». Янкель и Пантелеев – во втором разряде, пользуются правом отпуска. Он достает из стола бланк и пишет:

«Сим удостоверяется, что воспитанник IV отд. школы СИВ им. Достоевского отпущен в отпуск до понедельника 20 октября сего года».

Формальности окончены, долг гражданина республики исполнен.

– Дежурный, ключ!

И на улицу.

А Шкида начинает мыться.

Хитроумный Кубышка получил фунт хлеба, а полов не моет. Он поймал первоклассника Кузю.

– Вымой пол.

– Что дашь?

– Хлеба дам.

– Сколько?

– Четвертку.

Молчаливый кивок Кузи завершает сделку. Кубышка идет в класс, усаживается на Янкелеву парту и вынимает из нее недоступные обычно выпуски «Ната Пинкертона» и «Антона Кречета». Он заработал три четверти фунта хлеба и может отдохнуть.

Японец и Дзе, не обладая излишками хлеба, принуждены честно выполнить геройски принятую на себя обязанность.

Идут на кухню. Ведра и тряпки предусмотрительно расхватаны, приходится ждать, пока кто-нибудь кончит мытье.