Идущие в ночь (СИ) - Васильев Владимир Николаевич - Страница 78

Виновник шумного торжества молча покачивался у меня за плечом. Наверное, раздумывал над тем, как ему жить дальше.

Я негромко хихикнула себе под нос. Да уж, оказавшись героем такого пророчества, поневоле задумаешься. Древний текст начинался такими словами: «Когда племя корневиков породит самого большого вруна за всю историю…»

– Гордишься? – спросила я Корнягу. – Или жалеешь?

– Да чего уж, – проскрипел корневик. – Мне теперь главное – не забыть сотни через три кругов снова домой вернуться. Когда тот, кто родится из Первого Семени, начнет тут свои порядки наводить. Должно быть интересно.

Я хмыкнула. Мои планы на будущее пока что не заходили так далеко. Мне по-прежнему нужно было для начала попасть в У-Наринну. И то, что мы на полдня задержались в лесу у корневиков, было, вообще-то, некстати…

Зато скверный пенек по-прежнему со мной.

Ну, и еще целый народ временно счастлив – что тоже неплохо, хотя и менее важно.

Я покачала в ладонях овальную деревянную шкатулку. Подарок корневиков. Награды за Корнягу я, разумеется, не взяла. Отказалась. Во-первых, он не остался в лесу, а отправился дальше со мной. Хотя старейшины, кажется, были рады, что избавились от героя древнего пророчества еще на некоторое время. Во-вторых, я вдруг поняла, что ни золото, ни драгоценности мне ни к чему. Золото еще и тяжелое вдобавок. В навьюченном на Ветра двумехе и без того хватает вещей, которые мне пока не пригодились. Ну, может быть, они нужны Одинцу.

Я завернула шкатулку в пустую заплечную сумку и уложила в двумех поверх оружейной.

Широкая тропа вывела нас из леса как раз вовремя, чтобы я успела разглядеть краешек Четтана, ускользающий за горизонт. Я проворно скинула с себя одежду и огляделась в поисках анхайра.

– Хэй, Одине-ец!

Тьма! Куда он делся? Ведь только что был здесь.

– Я его видел, – сообщил Корняга. – У него, кажись, от кваса живот прихватило. Во-он в те кустики сбег.

Джерхи в доме! На пересвете – в кустики?!! Нет, я когда-нибудь умру с этими обормотами. Что Корняга, что Одинец, что Лю, который обещал нас догнать до пересвета – и где этот, с позволения сказать, чародей?

Впрочем, почему – «умру»? Уже умирала. Не помогло.

Я вздохнула полной грудью и подняла взор к сияющим точками звездам на черном покрывале Тьмы.

Глава двадцатая

Меар, день десятый

Я очнулся в густых зарослях орешника. Рядом очень однозначно пахло – я сразу понял, что бедняге-вулху посчастливилось съесть перед самым пересветом нечто очень нехарактерное. М-да. Джерх забирай, даже оборотни, порождения могучей магии, иногда оказываются рабами бунтующего желудка!

Впрочем, хвала небу, только до превращения. Я, например, уже никаких неудобств не испытывал. Превращение исцеляет все, в том числе и такие… гм! недомогания.

Только бы Тури не полезла меня искать – я прекрасно понимал, что несколько слов, услышанных от нее, могут сильно изменить мои планы на сегодняшний день, но все равно не хотел ее видеть сейчас.

И я потихоньку ушел еще глубже в кусты. Ветви царапали ничем не прикрытую кожу. Далеко, конечно, не следует уходить. Я и не буду… Так, прогуляюсь.

Заодно можно с мыслями собраться. Вчера я освободил место вулху на дне странной реки. Сейчас вокруг простирался старый, но совершенно обычный лес. Глухой-глухой. Дубы и платаны соседствовали с терхами, пихтами и северным орешником. Говорят, на северо-восток от Хадаса такие вот смешанные, как варево в котле, леса тянутся чуть ли не до огромного Дикого океана. Не знаю, туда я никогда не забирался. Меня почему-то всегда больше привлекал запад, чем восток. Не зря же я ошивался на самой границе обитаемых земель – в Дренгерте, Плиглексе, Джурае.

Земля под сенью старых деревьев была ощутимо влажной. Дождь, что ли, недавно пролился? Наверное. Дождь. Из обычной воды, а не той помеси воздуха с магией, которой я вчера вынужден был дышать полдня.

Значит, Тури реку пересекла. Странно, мне казалось, что по руслу можно идти еще день-два и сильно приблизиться к У-Наринне. Зачем ей понадобилось выбираться на сушу? Понятия не имею.

А что я помню со времени вулха?

Покопавшись в воспоминаниях, я выяснил, что до смешного мало. Помню вспышку-прозрение, вызванную, скорее всего, резким чувством опасности. Широкая утоптанная тропа, а на ней мрачные корявые силуэты засохших деревьев. Подвижные силуэты…

Э-э! Постой! А не родственники ли это бездельника Корняги? Похоже. Правда, Корняга рядом с ними все равно, что мышь рядом с вулхом. Только и общего, что цвет серый да хвост имеется. У мыши, в смысле, а не у Корняги и его родичей.

Ох, чую, влетело нашему пеньку намедни – по первое число! Уж больно красноречивые взгляды замшелых громадин на тропе запомнились мне со вчерашнего… И еще слова, произнесенные густым трескучим басом: «Когда племя корневиков породит самого большого вруна от начала времен…»

Зуб дам, речь о Корняге!

– Эй, Мо… Одинец!

Ага. Корняга. Легок на помине.

– Чего, деревяшка?

– Тури уже превратилась. Можешь возвращаться.

Я скрипнул зубами. Вот прохвост! Но что ему скажешь? Ничего, ровным счетом. Разве что ногой пнуть можно, так босиком только пальцы без толку расшибешь.

– Туда, туда, – подсказал пень, простерев корешок в нужном направлении. – Как твой живот?

– Помалкивай, трухлятина, – буркнул я весьма неприветливо и зашагал сквозь плотный орешник. Сухие ветки неприятно кололи голые ступни. Вскоре я оказался на опушке и вышел из леса. Ветер, понуро опустив голову, дремал. Первый раз вижу его дремлющим! Двумех покоился на обычном месте, походная сумка – тоже. Одежда и обувь, сложенные аккуратной кучкой, сразу бросались в глаза. Карсы видно не было, и я остался благодарен ей за это.

Спустя пару минут я уже сидел в седле. Корняга, не будь дурак, тут же взобрался ко мне на плечо. Не любил он корни дорогами бить, норовил все больше на чужом горбу прокатиться. Впрочем, я-то чем лучше? Тоже ведь не пешком иду. Все припасы Ветер за меня тащит, включая и мое нынешнее тело с парой душ, упрятанных внутрь. Эй, вулх, как дела!

Вулх молчал. Я внимательно прислушался к себе – но чуял только гулкую зияющую пустоту.

И вдруг мне стало страшно и одиноко. Никогда еще я не оставался один, всю жизнь привык ощущать густое и тягучее присутствие зверя в себе, его странные, пахнущие землей и травами, мысли, до того въевшиеся в мое собственное мироощущение, что я перестал проводить между своими, человеческими, мыслями, и ними сколько-нибудь четкую границу.

А теперь я внезапно ощутил себя голым и покинутым. Немногим лучше, чем совсем недавно, в зарослях орешника.

Вулх, где ты?

Молчание.

Отзовись! Не бросай меня! Вулх!

Молчание.

Холодный пот прошиб меня насквозь. Чувствовать себя так было до жути скверно.

– Что с тобой, Одинец? – проскрипел Корняга над самым ухом. – Тебе плохо?

Я медленно повернул к нему голову.

– Да, Корняга. Мне плохо.

Ветер, не дождавшись от меня понукания, пустился вскачь сам. Словно знал, что мне именно туда, наискосок, под углом к опушке. Кстати, а откуда я сам знаю, куда ехать?

А какая, собственно, разница?

До самого полудня мне было совсем невесело и очень одиноко. Спасибо хоть карса показалась на глаза, словно успокаивая меня: «Я не знаю, что с тобой, анхайр, но я, твоя спутница, рядом. Не тревожься хотя бы за меня».

Спасибо тебе, карса.

Поневоле я отдался нахлынувшим мыслям. Смешно – я всю жизнь считал себя одиночкой и даже внутренне гордился своей способностью обходиться без друзей, но стоило впервые остаться действительно одному, как вся моя игрушечная спесь разом испарилась и осталась только кричащая от боли душа. От воображаемой, но ничуть не менее страшной, нежели телесная, боли.

Я не знал ответа на вопрос – на самом ли деле у меня две души или просто я придумал и одушевил несколько иную свою сущность. Ту, что живет в теле вулха. Это ведь и я, и в то же время не я.