Ничего личного - Бондарь Дмитрий Владимирович - Страница 37

Только высоких бокалов я насчитал всего три.

— Хорошо, что ты приехал, Зак. Я готовился к встрече, видишь? — Уолтер показал рукой на своё обильное угощение. — Скучно здесь. Я, конечно, сознательно выбрал себе жилищем эти места, да еще в Зефелене… Знаешь, где это?

— В Швейцарии, — ответил Майцев. — Я же туда сначала позвонил, и ваша экономка, Уолтер, перенаправила меня сюда.

— Верно, в Швейцарии, на берегу Рейна, ровно напротив самой богатой страны мира — Лихтенштейна и ее столицы — Вадуца. Скучно мне, что здесь, что там, даже поговорить не с кем.

— Так за чем дело стало‑то? Выбирайтесь в мир. Мы с радостью возьмем вас в консультанты на постоянной основе и деньгами не обидим.

Уолтер наполнил бокалы, потом посмотрел на нас, пересчитал и пошел к старомодному шкафу из темного дерева за четвертым.

Когда в каждом из четырех сосудов оказалось понемногу вина, Бильфингер сказал:

— Нет, довольно с меня. Да и нет веры уже ни во что. Если уж мои работодатели сложили лапки перед могущественным врагом, то кто такой я? Блоха. И чем дальше я спрячусь, тем спокойнее мне станет. Но вот поговорить я иногда люблю! Наверное, это старческое. За здоровье! — блеснул он ломаным русским.

Все пригубили понемногу вина, и над столом повисло странное молчание, какое бывает при встрече старых друзей, когда обо всем уже наговорились и нужно время просто посмотреть друг на друга, оценить перемены и понять, что ничего не возвращается и каждый новый миг жизни — новый.

— Не знаю, будет ли тебе интересна моя история во второй раз, — вдруг произнес Уолтер. — Да и Алексу будет скучно. Погуляйте по окрестностям, здесь есть на что посмотреть. Сделайте фотографии, будет что вспомнить.

Захар согласно кивнул и показал Алексу подбородком на дверь. Сам он в один глоток осушил бокал и, прихватив пару кусочков сыра, направился вслед за Вязовски.

— Когда я был молод и полон надежд, — начал разговор герр Бильфингер, — я хотел изменить мир. Сделать его справедливым и открытым. Как вы сейчас. А поскольку образование у меня было хорошим — Даремский университет — не Оксфорд и Кэмбридж, но и не "университеты из красного кирпича" и тем более, не "из листового стекла"! Дарем — это… Дарем. В общем, когда мне было двадцать четыре года и я обзавелся шапочкой магистра филологии, мне поступило предложение от старинного друга семьи поступить в секретную разведывательную службу — SIS, о которой до сих пор знают только профессионалы, которой нет в списке британских ведомств, а уж в те времена — перед смертью Сталина — о ней не знали и некоторые министры.

— МИ-6?

— Она самая, — подтвердил мою догадку Уолтер. — Люди из МИ-5 ловили шпионов, а мы их плодили. Это был пятьдесят второй год. Славный. Я тогда щеголял в солнцезащитных очках — новинке сезона, красивый и неотразимый как Оскар Уайльд. Олимпийские игры в Хельсинки, Хэмингуэй издал своего несчастного "Старика и море", Стейнбек выдал бесподобный "К востоку от рая", телевидение передавало "Сломанную подкову" Дарбриджа, смерть нашего старого короля — Георга, молодая королева всходит на престол, свадьба Рональда Рейгана, но об этом я узнал, разумеется, гораздо позже. — Он засмеялся: — золотые годы… Ну вот, наш старый бульдог Уинстон объявил миру о создании Британией атомной бомбы, а я начал трудиться на благо английского королевства и для мира во всем мире. И поставили меня заниматься восточными славянами. Поскольку языковая специализация в колледже у меня была соответствующая.

Он еще раз приложился к своему бокалу.

— Не буду рассказывать тебе свою службу во всех подробностях, в конце концов, это дела давно минувшие, но о выводах, к которым подтолкнула меня работа, я тебе сообщу.

Он надолго задумался.

Я знал в общих чертах те сведения, которыми он решил поделиться, но грядущий разговор, запечатлившийся в моей "памяти" несколькими кусками, наверное, стоило повторить, чтобы помнить частности.

— В общем, оказался я в Корее, где в то время шла небольшая война. Слышал?

— Не особенно. Там вроде бы американцы воевали?

— Воевали американцы, но вот разведка была представлена всеми подряд — от русских и китайцев до французов, хотя этим‑то там точно делать было нечего. И вот там я впервые столкнулся с явлением, которое заставило меня по–другому взглянуть на устройство мира. До того он представлялся мне не очень упорядоченным местом, где нет никакой определенности, где можно добиться чего‑то своими талантами, влезть на самую верхушку социальной лестницы, ну ты понимаешь… В общем, я стал свидетелем сцены, когда поспорили два американских офицера в полковничьих чинах — один настаивал на посылке в место, где велся бой, мобильной группы, чтобы вытащить какого‑то майора, а второй говорил, что никаких ресурсов у него для этого не имеется и требовал визу двухзвездного генерала. Они орали друг на друга на очень высоких оборотах, пока не появился какой‑то американский корреспондент и не встал на сторону первого полковника. Стоило ему вставить свое слово, как второй военный стал послушным — нашлась и группа, и бензин для машин и даже пара штурмовиков для прикрытия группы сверху. Я спросил у Джина, это был мой начальник, что должна означать эта сцена и услышал, что это всего–навсего масоны. Слово собрата по ложе значит для масона гораздо больше, чем мнение начальника по службе. И хотя напрямую они предпочитают не сталкивать эти интересы, но если вдруг подобное происходит — выбор всегда в одну сторону. До того я думал, что масонство — это такая форма объединения скучающих людей, что‑то вроде мужского клуба с длиной историей и стремлением объяснить сверхъестественными знаниями чего‑то неочевидного, но здесь я был вынужден пересмотреть свои рассуждения об этом феномене. Я сказал тогда Джину — "здорово, шеф, я бы хотел примкнуть к такому клубу!", а он посмотрел на меня вот так, — Уолтер выпучил свои маленькие глаза, изобразил самую высокую степень удивления — как перед заговорившей улиткой. Потом рассмеялся и закончил: Джин посмотрел на меня вот так и ответил: "Здорово, парень, что тебе в голову пришла такая мысль, но зачем ты ордену? Ты не министр, не известная личность, не модный писатель, не судья и не банкир — зачем ты ордену?" Так он сказал. И знаешь, что я понял?

— Что кого попало в масоны не берут?

— Точно. И еще я подумал, что власть над миром слишком лакомый кусок, чтобы бросить это дело на самотек. Если уж человечество даже реки предпочитает загнать в каменные берега, то почему не глупо думать, что течения мысли внутри социума — неконтролируемы? И само собой, такой колоссальный приз — власть над миром — не должен даваться кому попало, а только лишь тем, кто в совершенстве владеет сложным механизмом подчинения, убеждения, принуждения. И я посмотрел вокруг: ба! Что я увидел! Политики, рвущие друг друга в клочья на страницах газет, принадлежат одной масонской ложе, которой по большому счету нет разницы, кто станет проводить в мир ее учение, но оленьи бои так нравятся плебсу! Не нужно контролировать всех и каждого, достаточно призвать в ряды посвященных тех, кто каким‑то образом контролирует других. Лучше всего обманывать дурачка, превознося его несуществующие способности. Вот это "равенство, братство" — это только лозунги, под которыми послушное стадо весело стремится на бойню! Нет никакой демократии — это химера, порождение больного ума. Да и не может большинство быть правым. Оно желает только есть, пить, размножаться и гадить! Это ли цель существования разума? Ты думаешь, зря католическая церковь боролась с масонами чуть не со дня их появления?

— Во всем виноваты масоны? — не то, чтобы мне было смешно, но во всемирный заговор масонов я не верил: слишком массовые процессы в мире, слишком противоположны интересы разных стран и группировок, чтобы ими можно было управлять. — Ни разу в жизни не видел живого масона.

— Нет, что ты! Думать так — это сознательно вводить себя в заблуждение. Это просто один из инструментов, который контролирует другие. Но вместе с тем давно известно, что философия, экономика, политика — все это делается масонами. Ататюрк — содатель светского государства Турции — масон, Бетховен — масон, США вообще созданы масонами это известно даже школьникам, Возняк — масон, ваш Пушкин — масон, Рузвельт — масон, Ситроен, Стендаль, Миттеран, Гувер, Рабиндранат Тагор, Энрико Ферми, Франклин, Папюс, Флеминг — все эти люди были или остаются масонами.