Гибель красных Моисеев. Начало террора. 1918 год - Коняев Николай Михайлович - Страница 1

Николай Михайлович Коняев

Гибель красных Моисеев

Начало террора. 1918 год

© Коняев Н.М., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

Сайт издательства www.veche.ru

Книга о самом коротком в мире годе

Приближается столетний юбилей самого короткого в мире года.

Самое удивительное в революциях не то, что они происходят, а то, что, когда революции происходят, подавляющая масса населения продолжает думать, будто ничего не случилось, и то, что случилось, как-нибудь вернется на круги своя…

Октябрьский переворот потому и удался, потому и не встретил никакого сопротивления, что был нужен не только большевикам, рвавшимся к власти, но и их политическим оппонентам, правым эсерам и кадетам, запутавшимся в интригах своей антирусской политики.

Он позволял им переложить свою ответственность за совершенные ошибки на большевиков. А власть терять они не собирались. Власть должно было вернуть им Учредительное собрание.

И поначалу все шло, как они и планировали.

На выборах в Учредительное собрание большевики потерпели сокрушительное поражение – из 700 депутатских мест им досталось только 175.

Разгон Учредительного собрания называется «дополнительной революцией».

Этой «дополнительной революцией» и начинается 1918 год.

1918 год в России – самый короткий в мире год.

Из-за перехода на новый календарь в нем отсутствует тринадцать дней.

На сколько человеческих жизней короче оказался этот год, не скажет ни один исследователь.

1918 год – год начала Красного террора.

О событиях, которые определили завязку и развитие кровавых событий, и рассказывает новая книга Николая Коняева «Гибель красных Моисеев».

Эта книга – скрупулезный, архивный поиск тринадцати исчезнувших русских дней, тех провалов в течение календарного времени, тех разрывов и черных дыр в его структуре, в которых теряются многие элементы причинно-следственной связи событий.

13 исчезнувших дней…

13 глав книги…

Каждая глава – об одном из исчезнувших русских дней.

Такая композиция книги позволила автору рассказать о тех событиях, которые историки обходили своим вниманием, а в событиях, хорошо знакомых всем, увидеть то, что не замечалось прежними исследователями.

Отчасти этому способствует множество новых фактов, сделавшихся известными в последние годы, а так же изыскания самого Николая Коняева, произведенные им в архивах ФСБ.

Николай Коняев, кажется, единственный историк работавший со строго засекреченными делами об убийстве Моисея Марковича Володарского, Моисея Соломоновича Урицкого, с практически неисследованными делами «Каморры народной расправы», «О заговоре в Михайловском училище», о первых крестьянских восстаниях и солдатских волнениях и т. д.

Обнаруженные Николаем Коняевым в чекистских архивах документы в принципе изменяют традиционные подходы ко многим знаковым событиям самого короткого в мире года.

Марина Дейнекина

Часть первая

Расправа над Россией

Глава первая

Ленин, Троцкий и Дзержинский

Широкие, чинные коридоры Смольного института благородных девиц как-то сразу сделались по-восточному тесными и неопрятными. То тут, то там возвышались похожие на биндюжников матросы с маузерами, а вокруг них крутились черноволосые, юркие большевики с жуликоватыми глазами. Резко звучали визгливые голоса.

И устраивалось все необыкновенно грязно, неудобно и бестолково.

Ленину отвели для отдыха комнату, в которой почему-то почти не было мебели, только в углу валялись брошенные на пол одеяла и подушки.

Но и прокуренные, заплеванные «страшными» и «веселыми чудовищами» коридоры, и мышиный, смешанный с чесноком, запах, которым пропитались подушки и одеяла, не вызывали отвращения.

Это был запах новой русской революции.

Широко раздувая ноздри, устраивался Ленин на своей первой смольнинской постели… Но только закрыл глаза, как вбежал в комнату Троцкий в потертом, засыпанном перхотью сюртуке.

– Устроились, Владимир Ильич? – спросил он, опускаясь рядом на одеяла.

– Да… – ответил Ленин. – Слишком резкий переход от подполья, от переверзенщины к власти… Es schwindelt…

– У меня тоже кружится голова… – признался Троцкий.

Он не договорил – в двери заглянули:

– Дан[1] говорит, товарищ Троцкий, нужно отвечать!

Троцкий убежал в зал, где шло заседание съезда Советов, ответил товарищу Дану и снова вернулся в комнату с одеялами.

С порога заговорил, продолжая мысль, которая жила в нем, не прекращаясь, все последние дни… Да-да… Самое трудное теперь не захлебнуться в событиях революции. Быстрый успех обезоруживает, как и поражение… И тогда все может обернуться авантюрой.

Ленин сбросил с себя одеяло и подошел к окну, за которым грязноватые октябрьские сумерки мешались с серыми солдатскими шинелями, со страшной ночною чернотою матросских бушлатов…

– Если это и авантюра, товарищ Троцкий, то в масштабе – всемирно-историческом! – сказал Ленин, чуть наклонившись вперед и заложив большие пальцы рук за вырезы жилета. – Это такая авантюра, которой не видывал мир!

Сколько раз видел Троцкий это движение, но до сих пор не мог привыкнуть к той поразительной метаморфозе, что происходила в такие мгновения с Ильичом. Голова сама по себе не казалась большой, но, когда Ленин наклонял ее вперед, огромными становились лоб и голые выпуклины черепа…

Троцкому казалось тогда, что Ленин пытается разглядеть нечто еще не видимое ни окружающим, ни ему самому своими выступающими из-под могучего лобно-черепного навеса глазами…

«Угловатые скулы освещались и смягчались в такие моменты крепко умной снисходительностью, за которой чувствовалось большое знание людей, отношений и обстановки – до самой что ни на есть глубокой подоплеки. Нижняя часть лица с рыжевато-сероватой растительностью как бы оставалась в тени»[2].

Ленин заговорил быстро, без пауз, и картавый смысл его речи сводился к тому, что большевики смогут закрепить свою власть в стране, – голос Ленина смягчился, сделался гибче и по-лукавому вкрадчивей, – только разрушив ее!

Ленин восхищал Троцкого.

Кажется, ни мать-еврейка[3], ни годы, проведенные в революционных кругах, не оставили в Ленине никакого следа, кроме рыжизны и картавой неспособности правильно выговаривать звуки русского языка.

Но при этом – интернационалист Троцкий это очень остро чувствовал! – Владимир Ильич был евреем гораздо большим, чем его мать, чем сам Троцкий, чем все товарищи по партии…

Рожденный и выросший на Волге, каким-то немыслимым чудом проник Владимир Ильич в тысячелетнюю даль еще несокрушенного русскими князьями каганата, напился злой и горючей хазарской мудрости и, потеряв почти все еврейские черты, стал евреем в вершинном смысле этого слова…