Колдун и кристалл - Кинг Стивен - Страница 42

Молодой человек, в настоящее время называющий себя Артур Хит, снял его с седла (ему нравилось называть череп «наш дозорный», «пусть он уродлив, как старая карга, зато есть не просит») и повесил на дереве, чтобы поприветствовать дорогого друга. Ох уж этот «Артур» и его шутки! Всадник Быстрого оттолкнул череп в сторону с такой силой, что веревка разорвалась, а череп улетел в темноту.

— Фи, Роланд, — донесся мужской голос. В нем слышался упрек, из-за которого так и рвался смех… как, собственно, и всегда. С Катбертом они дружили с раннего детства, следы их первых зубов остались на одних и тех же игрушках, но Роланд иной раз совершенно не понимал своего друга. И не только его шутки. Однажды, довольно-таки давно, в тот день, когда собирались повесить дворцового повара, оказавшегося предателем, Катберт не находил себе места от ужаса и угрызений совести. Он сказал Роланду, что не останется, не сможет смотреть на казнь… в результате и остался, и смотрел. Потому что ни глупые шутки, ни выставляемые напоказ чувства не показывали миру истинного Катберта Оллгуда.

Когда Роланд выехал на поляну посреди рощи, темная тень отделилась от дерева. А выйдя на середину поляны, превратилась в высокого узкобедрого юношу, босоногого, с голой грудью, одетого лишь в джинсы. В одной руке он держал огромный старинный револьвер, такие еще называли «пивная бочка» из-за размеров барабана.

— Фи, — повторил Катберт, словно ему нравился звук, соответствующий этому слову, не позабытому разве что в таких медвежьих углах, как Меджис. — Негоже так обходиться с часовым, ударить беднягу по лицу, да еще с такой силой, что он чуть-чуть не долетел до моря!

— Если б у меня был револьвер, я бы разнес его на куски и перебудил всю округу.

— Я знал, что ты не будешь разъезжать с оружием в руках, — ответил Катберт. — Ты ужасный хулиган, Роланд, сын Стивена, но далеко не дурак, хотя еще и не перешагнул через стариковские пятнадцать лет.

— Я думал, мы решили пользоваться только новыми именами. Даже в своем кругу.

Катберт выставил вперед одну ногу, уперся голой пяткой в дерн, поклонился, широко раскинув руки, вывернув их в запястьях так, что кончики пальцев смотрели в землю, имитируя многоопытного придворного, для которого поклон — непременный атрибут бытия. Он также напомнил Роланду стоящую на болоте цаплю, и у него вырвался короткий смешок. Потом Роланд коснулся левой ладонью лба, словно хотел убедиться, что у него температура. В голове у него все пылало, это точно, но кожа повыше глаз оставалась совершенно холодной.

— Приношу свои извинения, стрелок. — Катберт не поднимал глаз, застыв в поклоне. Улыбка сползла с лица Роланда. — Не называй меня так, Катберт. Пожалуйста. Ни сейчас, ни потом. Если я тебе дорог.

Катберт тут же выпрямился, подошел к сидящему на коне Роланду. Выражение его лица ясно говорило о том, что он чувствует себя виноватым.

— Роланд… Уилл… извини.

Роланд хлопнул его по плечу.

— Ерунда. Главное, помни о нашем уговоре. Меджис, возможно, на краю мира… но это все еще наш мир. А где Ален?

— В смысле, Дик? А где ему, по-твоему, быть? — Катберт указал на темный силуэт на дальнем конце поляны, то ли храпящий, то ли медленно задыхающийся.

— Вот он. Проспит и землетрясение. — Но ты услышал меня и проснулся.

— Да. — Катберт так пристально вглядывался в лицо Роланда, что тому стало не по себе. — С тобой что-то случилось? Ты изменился.

— Неужели?

— Да. Какой-то возбужденный. Взъерошенный.

Если уж рассказывать Катберту о Сюзан, то сейчас самое время, подумал Роланд. Но решил, спонтанно, не раздумывая (именно так принималось большинство его решений, и уж точно все самые лучшие), не говорить ни слова. Если он встретит Сюзан в доме мэра, пусть Катберт и Ален думают, что это их первая встреча. Хуже от этого никому не будет.

— Я отлично прогулялся, увидел много интересного. — Он спрыгнул на землю, начал снимать седло.

— Неужели? Так говори, открой сердце своему ближайшему другу.

— Подождем до утра, пока проснется этот медведь. Тогда мне не придется повторять все дважды. Кроме того, я устал. Одно, правда, я тебе скажу: здесь слишком много лошадей, даже для феода, славящегося их разведением. Слишком много.

И прежде чем Катберт задал следующий вопрос. Роланд снял седло со спины Быстрого и положил его рядом с тремя маленькими проволочными клетками, связанными ремнем. Внутри сидели три почтовых голубя с белыми кольцами на шее. Один поднял голову, сонно посмотрел на Роланда, а затем вновь сунул ее под крыло.

— Они в порядке? — спросил Роланд.

— В полном. Жрут и гадят в свое удовольствие. У них сейчас не жизнь, а лафа. Но что ты…

— Завтра, — оборвал его Роланд, и Катберт, уяснив, что решение окончательно, отправился на поиски костлявого дозорного.

Двадцать минут спустя Быстрый, освобожденный от ноши и стреноженный, щипал травку вместе с Оленьей Шкурой и Банным Листом (Катберт даже лошадь не мог назвать по-человечески), а Роланд лежал на спальнике и смотрел на звезды. Катберт заснул так же быстро, как и проснулся от шагов Быстрого, но Роланду спать совершенно не хотелось.

Его мысли вернулись в недалекое прошлое: прошел всего лишь месяц с того утра, когда его отец сидел на кровати проститутки, в комнате проститутки, и смотрел, как он одевается. Слова, произнесенные отцом (Я знаю об этом два года), набатом отдавались в голове Роланда. Он чувствовал, что они останутся с ним на всю жизнь.

Но его отец сказал ему и многое другое. О Мартене. О матери Роланда, которая, возможно, согрешила помимо своей воли. О грабителях, которые называли себя патриотами. И о Джоне Фарсоне, который действительно побывал в Крессии и отбыл неизвестно куда… исчез, как он умел это делать, растаял, как дым на ветру. А перед тем как уйти, он и его люди дотла сожгли Индри, столицу феода. Убитые исчислялись сотнями, поэтому не стоило удивляться, что после этого Крессия вышла из Альянса и переметнулась на сторону Благодетеля. Головы губернатора феода, мэра Индри и главного шерифа в тот летний день расстались с телами и переместились на стену над городскими воротами. Как указал Стивен Дискейн: «Это очень убедительные аргументы».

Это в игре в «Замки» обе армии выходили из-за своих Укрытий, чтобы сойтись в решительной битве, отметил отец Роланда, а тут, как случалось со многими революциями, игра могла окончиться до того, как многие в феодах Срединного мира начали бы осознавать, что Джон Фарсон

— серьезная угроза. Или, если ты относился к тем, кто искренне верил в его видение демократии и стремление положить конец «классовому рабству и древним сказочкам», — вестник существенных перемен.

К изумлению Роланда, отец и его ка-тет стрелков не воспринимали Фарсона ни так и ни эдак. На него смотрели как на мелкую сошку. Если уж на то пошло, и сам Альянс стрелки воспринимали как мелкую сошку.

Я собираюсь отослать тебя отсюда, твердо заявил Стивен, усаживаясь на кровать и пристально глядя на своего единственного сына. Безопасных мест в Срединном мире не осталось, но феод Меджис у Чистого моря, пожалуй, безопасней всех… поэтому ты поедешь туда с двумя друзьями. Я полагаю, одним будет Ален. И заклинаю тебя, не бери с собой этого насмешника. Лучше уж лающего пса. Роланд, который в любой другой день с радостью бы ухватился за возможность повидать мир, горячо запротестовал. Если наступал час решительных боев с Благодетелем, он хотел принять в них участие на стороне отца. В конце концов, он уже стрелок, пусть только и подмастерье, и…

Его отец покачал головой, медленно, но решительно. Нет, Роланд. Ты не понимаешь. Но со временем поймешь. Очень надеюсь, что поймешь. Потом они вдвоем шагали по крепостной стене, окружающей последний город Срединного мира, зеленый и процветающий Гилеад, купающийся в лучах утреннего солнца, с развевающимися флагами, с торговцами, снующими по улицам Старого квартала, и лошадьми, гарцующими на дорожках, сходящихся ко дворцу. Его отец многое рассказал ему (но не все), он сам многое понял (опять же далеко не все — всего не понимал и отец). Темная Башня не упоминалась ни одним, но мысль эта уже засела в голове Роланда, как грозовое облако, появившееся на горизонте.