Миноносец. ГРУ Петра Великого - Радов Константин М. - Страница 5

– Учить солдат излишнему – только портить, – возражал Головкин, когда я повторно (уже в присутствии царя) атаковал его по этому вопросу, – а офицеры из мужиков получаются ведомо какие. Они людей так испотворствуют, что порядок в полках придется картечью наводить. Воинская наука бывает впрок только благородным, но не подлому сословию!

– Гаврила Иванович! Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто был дворянином?! Сословные различия сотворены не Богом, а древними государями, выбиравшими себе слуг по верности и уму. Почему вы хотите отнять у нынешних монархов право поступать так же?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

– Помилуй Господь, я ничего не хочу отнимать у монархов…

– Тогда согласитесь, что натура дарует таланты всяких чинов людям. А ежели не равной мерой, и подлый народ обделен воинскими способностями – так наши шляхтичи всякий раз на постое трудятся над исправлением сей нехватки с величайшим усердием. Изрядная доля юного поколения, рожденного после отбытия полка, должна отличаться свойствами, угодными Марсу…

– Александр Иванович, даже если встречаются среди крестьян бастарды благородной крови, преференции должны принадлежать законным сыновьям!

– Да? А я думал, тем, которые могут лучше послужить государю! С высоты царского престола прочие различия между подданными несущественны. – Я обернулся к царю в расчете на его поддержку.

Петру надоели наши пререкания. Насчет офицеров у него сомнений не было, и он спросил, какая нужда учить рядовых егерей или канониров, как у меня практикуется.

– Первое: унтер-офицерский резерв готовлю. Потом, егерь должен хотя бы разбирать буквенные клейма на фузеях и вкладышах к ним, кои взаимной заменяемости не имеют и не должны быть перепутаны. Особливые штуцера для метких стрелков имеют прицелы с обозначением дистанции в сотнях шагов, значит, надо владеть цифирью. И вообще, грамота приучает к порядку и аккуратности. Сие всегда полезно, в особенности же – для ухода за сложными и капризными новоманерными фузеями. Древние не зря говорили, что tempora mutantur: требования к подготовке солдат возвышаются по мере совершенствования оружия. Придет когда-нибудь время армий, состоящих из одних ученых инженеров со смертоубойными машинами, против которых нынешнее вооружение будет как лук и стрелы против пушек. Богатство и ум возобладают над многочисленностью и даже над храбростью. Европа уже вступила на эту стезю, и теперь всякий желающий уцелеть должен вприпрыжку поспевать за нею.

– Положим, насчет храбрости ты заврался: трусов никакое оружие от конфузии не спасет. А вот ученость…

В моих речах присутствовала тень улыбки, царь же был удручающе серьезен.

– …Ученостью как следует заняться у меня оказии не было. В этом мы уступаем европейцам безмерно.

– Не только им, государь. Даже магометанам. У крымских татар почти в каждой деревне при мечети – мектеб, сиречь школа для малых ребят. По части грамоты они намного нас превосходят.

Гаврила Иванович не стерпел такого уничижения Отечества:

– Какая польза читать всякий вздор, навроде магометовых поучений тысячелетней давности? От такого учения только вред уму и душе погибель! Лучше стоять на месте, нежели идти по ложному пути. Подлинно ты заврался, Александр Иваныч!

– М-м-м… Ну, по какой дороге младенец ни пойдет – по крайней мере, ходить научится. Приобретет, помимо грамотности, почтение к учителям и привычку к учебе. Вообразите, что после первоначальных классов турецким юношам станут преподавать европейские языки, математику, фортификацию и тактику…

– Типун тебе на язык! Их духовные никогда этого не позволят! Сразу взбунтуют чернь, крича о повреждении веры!

– Стало быть, мы обязаны своим благополучием магометанскому фанатизму?! Не мешай муллы учиться у христиан (а французы страстно мечтают получить гувернерское место при сем неблаговоспитанном младенце), чего бы нам ждать от турок?! Да при их многолюдности и богатстве они нас просто конем стоптали бы! Как византийцев в свое время! – Я покосился на Петра и смягчил риторику: – По крайней мере, пришлось бы тяжко трудиться, дабы избегнуть участи греческого царства. Сто лет назад английский канцлер Бакон, виконт Свято-Олбанский, утверждал, что знание есть сила. Верно и обратное: невежество – слабость, и не безобидная. У шведов половина деревенских мужиков грамотна, не говоря о горожанах, а у нас? Такая разница в пользу неприятеля опасна. В странах римской веры на первом месте среди учителей юношества утвердились иезуиты, наши извечные враги, самые коварные и лживые из всех лжесвятош…

– Погоди-ка, – царь бесцеремонно меня оборвал. – Кстати, о езуитах. Тут кое-кто разведал, что во время давешних негоциаций пригожий аббатик, служивший у Августа в секретарях, тайно беседовал с казаками. Чужими, не здешними. Казаки те, по всему, через молдавский рубеж из турок приезжали… Не от сего ли комплота нам порох в трофеи достался?

– Бог ведает, государь. Что сей аббат Гиньотти шпионством пробавляется, очевидно было; связи с людьми сомнительными такому ремеслу подобают; но чтоб на злодеяние столь великое дерзнуть… Зачем? Сыграть на руку магометанам и лютеранам-шведам? Ум не вмещает.

– Плохо, что не вмещает. Значит, не довольно обширен. Ведомо ль тебе, что с началом розыска сей святоша под фальшивым претекстом упросил короля отослать его к цесарю? Видно, опасался, что темные дела на свет выйдут. Перебери в памяти ваши с ним разговоры: не было ль каких слов, коим сразу значения не придал. Коль вспомнишь чего – майору Ушакову доложишь. И впредь будь внимательней. Тут не баталия, врага не различить по мундиру.

– Слушаюсь, государь.

А что еще ответить? Ходишь как оплеванный и ждешь от царя опалы. Но Петр, судя по всему, словесный выговор посчитал достаточной карой за неумелость и растяпство в шпионских делах. Глупо наказывать цепного пса, что не ловит мышей, а кота – что не лает на татей. Я не испытал ни малейшего отдаления и по-прежнему являлся ежедневно в мещанский дом у ратуши для совещаний о делах государственных. Впрочем, не только о них: вскоре пришлось лично убедиться, что великий монарх не чурается вмешательства в мелкие житейские обстоятельства своих служителей.

Глава 2. Prinz eugen der edle ritter

– А ты почему не женишься? Не юноша уже! Только мигни – какую хочешь девку тебе сосватаем!

Ну вот, началось! Подобные девиации среди разговора о важных материях совершенно в духе царя Петра. Похоже, он ощущает какой-то неуют, видя среди «холопей государевых» свободного и ничем не связанного человека. Не удается склонить к перемене веры или подданству – надо закрепостить иным способом.

Прикинув, что иначе не отбиться, я выложил всю правду о своем семейном состоянии:

– Женат я, государь! Еще с тех пор, как служил у короля Людовика. Только супруга моя…

Что во Франции, то и в России: бросить жену еще куда ни шло, но быть брошенным ею – позор и посмешище. Петр выслушал историю недолговечной любви вполне сочувственно: его первый брак тоже оказался неудачным.

– Ну и черт с ней! Баба с возу, как говорится… Дальше-то что думаешь делать? Так и намерен по б….м шататься?

– Да пошатался бы еще. Чего худого?

Лишенный в детстве родительской семьи (тетушкина не в счет, это чужое), я не понимал достоинств семейной жизни и не горел желанием вить собственное гнездо. С беспечностью бастарда и сироты разбрасывал семя по просторам «великия и малыя Русии», брюхатил молодых поселянок и щедро вознаграждал последствия. Разница в доходах позволяла: к примеру, для одинокой крестьянки новый дом и хорошая корова – целое состояние, а в масштабе моего жалованья – пустяк. Все равно что мастеровому приятеля табачком угостить…

(function(w, d, c, s, t){ w[c] = w[c] || []; w[c].push(function(){ gnezdo.create({ tizerId: 364031, containerId: 'containerId364031' }); }); })(window, document, 'gnezdoAsyncCallbacks');

Царь понимающе, по-мужски, усмехнулся в ответ на расплывшуюся поперек генеральской хари дурацкую улыбку:

– Этому жена не помеха! Только со своей прежней развяжись. Можно поговорить с архиереями, чтобы тебя от брачного обета разрешили.

– Спасибо, государь, однако во Франции сие разрешение все равно не признают, там я буду преступником. Честь моя от того умалится.