Миноносец. ГРУ Петра Великого - Радов Константин М. - Страница 2

Дабы отделаться от мнимого друга, я проскользнул в кружок, толпящийся вокруг графини фон Денгофф, новой фаворитки Августа, и попытался вступить в беседу. Дамы выпучили свои премиленькие глазки, как если бы запыленный солдатский башмак пред ними заговорил, но буквально через мгновение, решив, что у нового собеседника можно выведать нечто полезное, принялись любезничать напропалую. Увы, легкомысленная светская болтовня дается мне тяжело: не попадаю в тон. А имитировать легкость, тщась не сказать при этом лишнего и не обнаружить истинного мнения о союзниках… Поговорил пять минут – вспотел, будто на мне пахали. Признаюсь честно, что в юности не сподобился настоящего дворянского образования: вместо куртуазных галантностей и благородных искусств изучал механику и пиротехнику. Поэтому знатным дамам я предпочитаю простолюдинок, фехтую отвратительно, а танцевать не умею вовсе.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Позвали к столу. Тут чертов святоша взял реванш. Не удалось так сманеврировать, чтобы Гиньотти не мог усесться рядом. Пришлось терпеть, отчасти ради вежливости, отчасти – по расчету. Мне уже доводилось пользоваться назойливым любопытством аббата для подбрасывания его хозяину сведений, выгодных нам. Необходимость носить личину простодушного воина и пить больше, чем хочется, отчасти выкупалась превосходными достоинствами вина из королевских погребов.

Зато с местом не повезло вдвойне. Vis-a-vis оказалась не какая-нибудь соблазнительная панночка, бойко щебечущая на языке галлов, а солидная супруга саксонского полковника, умеющая изъясняться лишь по-немецки. Увы, я всегда взирал свысока на варварские наречия, считая родным языком благородную латынь. Так уж получилось в моей жизни. В ребяческие годы и вовсе воображал себя древним римлянином, по злобе богов попавшим в чуждую эпоху: завидовал славе Цезаря и ужасался окружающему варварству. Потом, уже взрослым, русскую речь освоил легко (наверно, голос крови что-то значит), французской овладел еще раньше (ибо юность моя прошла в Париже), но неблагозвучный диалект германцев понимал лишь в той мере, которая требовалась лейтенанту армии Людовика Четырнадцатого для разговора с баденскими и вюртембергскими крестьянами. Сейчас, не имея нужды требовать у дамы провиант или вьючных лошадей, равно как угрожать ей экзекуцией за неисполнение сего приказа, надлежало тужиться и скрести под париком затылок, с трудом подбирая слова, либо пренебречь приличиями, бросить полковницу на произвол судьбы и сдаться на милость аббату.

Гремели виваты, вино лилось рекой. Офицеры-преображенцы за спинами пирующих следили, чтоб монаршим угощением никто не манкировал. Золотистый сок виноградников Рейна и Тисы смягчил колючую настороженность в моей душе: даже иезуит у левого плеча стал казаться безобидным шутом, а толстая тетка напротив, с прической вышиною в аршин, – забавной и добродушной, как родственница из провинции. Наверно, она хорошая хозяйка и заботливая мать.

– Ви филе киндер хабен зи, мадам?

Удалось понять, что старший сын уже готовится поступать в полк; «унд драй тохтер».

– Гут! А вы, аббат, не сожалеете, что вам недоступны радости брака?

– Служение Господу дарит несравненно высшее блаженство.

Некий беспрестанный зуд толкал меня поддразнивать Гиньотти, однако нарушить его невозмутимость никак не удавалось – и это раздражало еще больше. Полковница тем временем попыталась сообщить мне что-то еще.

– Вас заген зи, мадам? Пардон: их нихт ферштанден.

– Diese Kosaken…

Вездесущий аббатик (так бы и дал в рожу!) пояснил, что почтенная фрау жалуется на казаков из царской свиты, испугавших ее камеристку.

– Что за казаки? Точно государевы? Может, надворные, какого-нибудь пана?

Нет, полковница точно разузнала: все поляки утверждают, что это не их.

– Завтра же, с утра, пришлите ко мне помянутую камеристку. Как ее зовут? Анхен? Пусть опишет обидчиков: я найду виновных и сурово их накажу.

Расположение духа вновь сделалось скверным, и уже окончательно. Не от переживаний за горничную, которую завалили в темных сенях, – то дело житейское. Просто до печенок достало отношение союзничков к «этим русским дикарям», «проклятым схизматикам». Как только возникает вопрос, кто сотворил какое-нибудь свинство – служанку там чью-то снасильничал или в пустой комнате на паркет нагадил, – ответ готов заранее. Паны переглядываются, пожимают плечами: «ruski»… Мол, что тут поделаешь: когда б не столь бедственные времена, мы бы и плюнуть побрезговали в это быдло…

Между прочим, при государе нет ни одного казака.

Наутро, сквозь мерзкую отрыжку и похмельный туман, смутно припомнился какой-то скандал. Только задумался, кто бы мог поведать о вчерашних безобразиях, как зверь на ловца набежал в лице весело ухмыляющегося киевского игумена и ректора Феофана, тоже сопровождавшего Петра в этой поездке.

– Что же ты притворялся, будто римской веры? Аббатик-то вчера аж побагровел весь, того гляди, удар хватит!

С окладистой черной бородой Феофан выглядел человеком солидным и едва ли не пожилым, но улыбка вернула истинный возраст: мой ровесник, самое большее. Легко ему скалиться: духовных лиц Его Величество не столь настойчиво принуждает к винопитию, к тому же у молодого настоятеля от природы крепкий желудок.

– А я что, жрецом языческого Марса рекомендовался?

– Бог миловал. Просто завел диспут о правах и достоинстве римских первосвященников, да таким слогом, хоть сразу в книжку печатай! Прямо другой Цицерон! И не подумаешь, что пьян до изумления. О Константиновом даре рассказывал – впору на кафедру!

– А еще?

– О четвертом крестовом походе и цареградском разорении. Хотя здесь папа и ни при чем, ты изящными экивоками вывел, вроде как он исподтишка к сему разбою подстрекал…

– И Александра Шестого вспоминал?

– И Иоанна Двадцать Третьего тоже! Ну этот-то, правда, антипапа…

– …….! Говорил же государю, мне пить не надо! Вдруг король обидится?

– Август?! Ежели он завтра сочтет, что политика требует обращения в калмыцкую веру, послезавтра его от хана Аюки не отличишь. А иезуиты нас все равно любить не будут, как ни угождай.

Слово знатока… Кому, если не воспитаннику иезуитского коллегиума Св. Афанасия в Риме, учебными успехами снискавшему внимание самого Климента Одиннадцатого, судить об этом?! Двойное ренегатство (из православия в католицизм и обратно) в случае Феофана говорило скорее о широте взглядов, чем о беспринципности.

– Так, думаешь, отче, вреда не будет?

– Ни малейшего. Гиньотти, конечно, затаит злобу – ну и пусть его. Не таков чин, чтоб иметь влияние на дела.

– Это он за папство взъелся?

– Не только. Ты про его орден такое молвил… Не обессудь, дословно не вспомню, – что-то о творящих мерзости сатанинские именем Христовым… Вот уж подлинно – не в бровь, а в глаз! Даже не в глаз, а прямо ослопом по лбу! Аббатик чуть не задохся от злости!

Ректор склонился ближе ко мне, взгляд его из веселого стал задушевным:

– О принадлежности своей к римской церкви больше не говори, все равно никто не поверит. Ни отпущения грехов, ни причастия при таких мыслях ксендзы не дадут. Ты Господа Христа почитаешь?

– Н-ну, на свой лад…

– Это как?

– Помилуй, святой отец, негоже с такого похмелья богословские беседы вести. Мысли в разные стороны разъезжаются. Еще впаду в ересь…

– Свой лад – это всегда ересь и есть.

– А если человек своим умом думает, так мысли у него непременно будут отличные от чужих.

– Не скажи! Дважды два для всех четыре. У кого иначе – не об уме, а о глупости говорить должно.

(function(w, d, c, s, t){ w[c] = w[c] || []; w[c].push(function(){ gnezdo.create({ tizerId: 364031, containerId: 'containerId364031' }); }); })(window, document, 'gnezdoAsyncCallbacks');

– Четыре! Как бы не так! В теологии вечно у одного три, у другого – пять, у третьего – девяносто девять с половиной! Я уж и лезть в эти дебри не хочу, ибо слабым своим разумением определить, кто прав, не в силах.

– Так доверься разумению знающих людей! Поможем…

– Прости, почтенный: ты знающий, спору нет, а Гиньотти? Тоже ведь не дурак безграмотный?! Я, конечно, тебя не в пример больше уважаю, но Платон, как говорится, друг… а где истина, хрен его знает. Знаешь, отче, кто мой любимый святой?