Осколки чести - Буджолд Лоис Макмастер - Страница 47

Граф явно не был посвящен в секреты императора. «Это не провал убил в нем дух, сэр, а успех», – мысленно проговорила Корделия. Вслух же она сказала:

– Я знаю, что преданность императору всегда была для него делом чести.

«Последним бастионом этой самой чести, а ваш император сровнял его с землей ради своей прихоти».

– Почему бы вам не подняться наверх? – предложил старик. – Хотя я вынужден предупредить вас: сегодня у него не очень хороший день.

– Спасибо. Я понимаю.

Корделия пошла вверх по извилистой тропе, затененной деревьями, в основном привезенными с Земли, и какой-то незнакомой растительностью, очевидно, местной. Особенно привлекательно выглядела живая изгородь из чего-то вроде цветущих метелок (по крайней мере она решила, что это цветы, Дюбауэр знал бы точно), похожих на розовые страусовые перья.

Беседка оказалась строением из потемневшего от непогоды дерева в неопределенно-восточном стиле. Отсюда открывался прекрасный вид на сверкающее озеро. По ажурным стенкам вились лозы – они словно прикрепляли ее к каменистой почве. Беседка была открыта со всех четырех сторон. Вся обстановка состояла из пары потрепанных шезлонгов, большого выцветшего кресла, скамеечки для ног и маленького столика. На нем стояли два графина, несколько рюмок и бутылка с каким-то молочно-белым ликером.

Форкосиган сидел, откинувшись в кресле: глаза закрыты, босые ноги на скамье, сандалии небрежно брошены сбоку. Корделия остановилась у беседки, разглядывая его с тайным удовольствием. На нем были старые форменные брюки и очень гражданская рубашка с неожиданным кричащим цветочным узором. Она разглядела, что на пальцах ног у него растут небольшие жесткие черные волоски, и решила, что его ноги ей определенно нравятся. Но в целом его вид не радовал – усталый и даже более чем усталый. Больной.

Чуть приоткрыв глаза, Форкосиган потянулся было за хрустальной рюмкой, наполненной янтарной жидкостью, но передумал и взял вместо нее белую бутылку. Рядом с ней стояла небольшая мерная стопка, но он пренебрег ею и сделал глоток белой жидкости прямо из горлышка. Издевательски ухмыльнувшись бутылке, он сменил ее на хрустальную стопку. Отхлебнул, подержал напиток во рту, наконец проглотил и еще глубже погрузился в кресло.

– Жидкий завтрак? – осведомилась Корделия. – Так же вкусно, как овсянка с заправкой из рокфора?

Глаза его широко распахнулись.

– Ты… – хрипло сказал он через секунду. – Не видение.

Он начал вставать, потом передумал и снова упал в кресло, весь одеревенев от смущения.

– Я не хотел, чтобы ты увидела…

Корделия поднялась по ступеням, придвинула поближе шезлонг и уселась. «Дьявольщина, я сразу поставила беднягу в неловкое положение, застигнув в этаком виде. Как же мне его успокоить? Мне так хочется, чтобы он был спокоен – всегда…»

– Я вчера прилетела и пыталась позвонить, но никак не могла тебя застать. Раз ты ждешь видений, то, видно, питье это необыкновенное. Налей и мне тоже.

– По-моему, тебе больше понравится другое. – Форкосиган налил ей из второго графина. Вид у него был по-прежнему потрясенный. Любопытствуя, она пригубила его рюмку.

– Фу! Это не вино.

– Бренди.

– Так рано?

– Если я начинаю сразу после завтрака, – объяснил он, – то как правило, к полудню уже теряю сознание.

А полдень уже близко, поняла она. Сначала его речь ввела ее в заблуждение: адмирал говорил так же внятно, как всегда, только чуть медленнее и нерешительнее обычного.

– Наверное, существует и менее ядовитая анестезия. – Золотистое вино оказалось превосходным, хотя и слишком сухим на ее вкус. – И так каждый день?

– Господи, нет! – содрогнулся он. – Самое большее – два-три раза в неделю. Один день пью, другой – болею: похмелье отвлекает не хуже выпивки. А еще выполняю разные поручения отца. В последние несколько лет он довольно заметно сдал.

Постепенно он приходил в себя, первоначальный страх показаться ей отвратительным начал отступать. Форкосиган сел, знакомым жестом потер лицо, надеясь протрезветь, и попытался завести непринужденный разговор:

– Славное платье. Гораздо лучше, чем та оранжевая штука.

– Спасибо. – Она охотно ухватилась за предложенную тему. – К сожалению, не могу сказать того же про твою рубашку: это, часом, не образчик твоего вкуса?

– Нет, это подарок.

– Ах, вот как. Ты меня успокоил.

– Нечто вроде шутки. Несколько моих офицеров скинулись и купили ее мне, когда меня в первый раз произвели в адмиралы, перед Комаррой. Когда я ее надеваю, я всегда их вспоминаю.

– Очень мило. В таком случае я, наверное, смогу к ней привыкнуть.

– Трое из четырех уже погибли. Двое – на Эскобаре.

– Ясно. – Вот вам и непринужденный разговор. Она поболтала вино, оставшееся на дне рюмки. – Ты выглядишь отвратительно. Весь опухший…

– Да, я перестал тренироваться. Ботари совсем разобижен.

– Я рада, что у Ботари не было слишком больших неприятностей из-за Форратьера.

– Все висело на волоске, но мне удалось его оправдать. Помогли показания Иллиана.

– И все же его уволили.

– Почетная отставка. По медицинским показаниям.

– Это ты присоветовал отцу его нанять?

– Да. По-моему, самый разумный выход. Он никогда не будет нормальным в нашем понимании этого слова, но так по крайней мере у него остались форма, оружие и какие-то правила, которые надо выполнять. Это помогает ему найти равновесие. – Он медленно провел пальцем по краю стопки с бренди. – Видишь ли, он четыре года был ординарцем Форратьера. Когда его в первый раз перевели на «Генерал Форкрафт», он уже был не вполне здоров. На грани шизофрении: раздвоение памяти, голоса и все такое прочее. Довольно жутко. Похоже, единственная роль, которую он может играть в человеческом обществе, – роль солдата. Так у него есть некое самоуважение. – Он улыбнулся ей. – А ты, наоборот, выглядишь просто чудесно. Ты сможешь… э-э… погостить подольше?

На его лице читалось неуверенное желание, безмолвная страсть, спрятанная за смущением. «Мы так долго колебались, – подумала она, – что это стало привычкой». Потом до нее дошло: он боится, что она всего лишь приехала в гости. Чертовски долгий путь, чтобы просто поболтать. Ты таки пьян, мой друг.

– Сколько захочешь. Когда я вернулась домой, то увидела, что… дом изменился. Или я изменилась. Все разладилось. Я поссорилась практически со всеми и улетела, еле опередив… э-э… немалые неприятности. Я не могу вернуться. Я подала в отставку – отправила письмо с Эскобара, и все мое имущество находится на заднем сиденье флайера там, внизу.

Какое наслаждение – видеть этот восторг, вспыхнувший в его глазах! Ну, значит, все в порядке.

– Я бы встал, – проговорил он, потеснившись в кресле, – но почему-то сначала у меня отказывают ноги, а уж потом – язык. Я бы предпочел упасть к твоим ногам несколько более достойно. Я скоро приду в себя. А пока, может, ты переберешься ко мне?

– С радостью. – Она пересела. – А я тебя не раздавлю? Я все-таки не статуэтка.

– Ничуть. Ненавижу миниатюрных женщин. Ага, вот так лучше.

– Да. – Корделия пристроилась рядом, положив голову ему на плечо, и обвила его руками. Взятый ею в плен, Форкосиган издал какой-то непонятный звук – то ли вздох, то ли смех. А ей хотелось бы сидеть так вечно.

– Тебе придется отказаться от идеи алкогольного самоубийства.

Он наклонил голову набок.

– А я-то думал, что действую достаточно тонко.

– Не слишком.

– Ну что же, не возражаю. Это чертовски неудобный способ.

– Да, и ты напугал отца. Он так странно на меня посмотрел!

– Надеюсь, не гневно. У него есть совершенно особый, испепеляющий взгляд. Отработан за долгую жизнь.

– Ничуть. Даже наоборот. – Корделия рассмеялась и повернула голову, чтобы получше рассмотреть его лицо. Да, так-то лучше…

– Я и побреюсь, – пообещал он в порыве энтузиазма.

– Не надо так стараться из-за меня. Я ведь тоже вышла в отставку. Как говорят, сепаратный мир.