365 лучших сказок мира - Одоевский Владимир Федорович - Страница 302

Во время рассказа старика буря утихла. Девушки боязливо зажгли лампы и ушли. Мужчины положили Петеру Мунку на лежанку мешок с листьями вместо подушки и пожелали спокойной ночи.

Никогда еще угольщику не снились такие тяжелые сны, как в эту ночь. То он видел, будто угрюмый великан Михель с шумом распахивает окно и своей огромной рукой протягивает кошелек, полный золотых монет, встряхивает их, и они звучат звонко и заманчиво. То он видел, будто маленький приветливый Стеклянный Человечек въезжает в комнату на длинной зеленой бутылке, и ему казалось, что он снова слышит сиплый смех, как в еловом лесу. То в его левом ухе раздавалось:

То снова в правом ухе ему слышалась песенка о хозяине сокровищ в зеленом лесу и нежный голос нашептывал ему:

«Глупый угольщик Петер, глупый Петер Мунк, ты не можешь подобрать ни одной рифмы к слову «стоять», а еще родился в воскресенье в двенадцать часов. Подбирай же, глупый Петер, подбирай!..»

Он во сне вздыхал и стонал и весь измучился, подыскивая рифму, но так как в своей жизни он не сочинил ни одного стиха, то труд его во сне был напрасен. Когда он на заре проснулся, сон показался ему очень странным. Стиснув руки, он сел за стол и стал думать о нашептываньях, которые засели у него в ушах. «Подбирай, глупый Петер, подбирай!» – говорил он про себя, стуча пальцем по лбу, но все же ни одна рифма не приходила ему в голову.

В то время как он сидел, мрачно глядя перед собой и придумывая рифму на «стоять», мимо дома в лес проходили три парня. Один из них на ходу пел:

Словно яркая молния пронизала эта песенка слух Петера, и он, вскочив с места, бросился из дома, полагая, что не особенно хорошо расслышал ее. Догнав трех парней, он быстро схватил певца за рукав.

– Стой, друг! – воскликнул он. – Какая рифма на «стоять»? Сделайте мне одолжение, скажите как вы пропели.

– Чего ты привязался, малый? – возразил шварцвальдец. – Я могу петь что хочу. А ты пусти сейчас же мою руку, или…

– Нет, ты мне скажешь, что ты пел! – почти вне себя закричал Петер, еще крепче схватывая его.

При виде этого двое других недолго думая напали на бедного Петера со своими крепкими кулаками и так здорово помяли его, что он от боли выпустил одежду третьего и, выбившись из сил, упал на колени.

– Получил теперь свое! – сказали они со смехом. – И заметь себе, сумасшедший, никогда не нападай на открытой дороге на таких людей, как мы.

– Ах, конечно, я это запомню! – отвечал Петер вздыхая. – Но после того как я претерпел побои, будьте добры, скажите мне точно, что он пропел.

Они снова начали смеяться и подтрунивать над ним. Однако певший песню сказал ее Петеру, и они со смехом и пением пошли дальше.

– Значит, «увидать», – говорил несчастный побитый, с трудом поднимаясь. – «Увидать» на «стоять». Теперь, Стеклянный Человечек, мы снова поговорим.

Он отправился в хижину, взял свою шляпу и длинную палку и, попрощавшись с обитателями дома, двинулся в обратный путь, к еловой роще. Тихо и задумчиво шел он по дороге, так как должен был придумать еще один стишок. Наконец, войдя уже в самый лес, где ели стали выше и гуще, он придумал этот стишок и от радости даже подпрыгнул вверх.

В это время из-за ели вышел огромного роста человек в одежде сплавщика, держа в руке шест длиной с мачту. Видя, что он своими длинными ногами шагает рядом, Петер Мунк чуть было не упал на колени: он понял, что это не кто иной, как Голландец Михель. Хотя странная фигура все еще безмолвствовала, но Петер по временам со страхом косил на нее глаза. Голова Михеля была гораздо больше, чем у самого высокого человека, какого только видел Петер; лицо было не очень молодое, но и не старое, все покрытое складками и морщинами. На Михеле были холстинный кафтан и огромные сапоги, надетые сверх кожаных штанов и отлично известные Петеру по преданию.

– Петер Мунк, что ты делаешь в еловой роще? – спросил наконец король леса глухим, угрожающим голосом.

– Доброе утро, земляк, – отвечал Петер, желая казаться бесстрашным и в то же время сильно дрожа. – Я хочу пройти домой через еловую рощу.

– Петер Мунк, – возразил тот, бросая на него пронизывающий, страшный взгляд, – твой путь идет не через эту дубраву.

– Ну, это ничего не значит, – сказал Петер, – сегодня что-то жарко, так вот я думаю, что здесь будет прохладнее.

– Не лги ты, угольщик Петер, – крикнул Голландец Михель громовым голосом, – или я уложу тебя шестом! Ты думаешь, я не видал, как ты попрошайничал у малютки? – прибавил он тихо. – Ну-ну, глупая же эта штука, и хорошо, что ты не знал заклинания. Он скряга, этот малыш, и даст немного; а кому даст, тот не будет рад и жизни. Петер, ты бедный простофиля, и мне тебя от души жаль. Такой проворный и славный малый мог бы на свете предпринять что-нибудь порядочное, а ты должен жечь уголь. В то время как другие вытряхивают из рукава большие талеры и дукаты, ты можешь истратить всего лишь каких-нибудь двенадцать пфеннигов! Это жалкая жизнь!

– Это верно. Вы правы – жалкая жизнь!

– Так, пожалуй, мне-то все равно, – продолжал ужасный Михель. – Уже многим молодцам я помог выйти из нужды, и ты будешь не первый. Скажи-ка, сколько сотен талеров нужно тебе на первый раз?

При этих словах он стал пересыпать деньги в своем огромном кармане, и они звучали совсем так, как в эту ночь во сне. Но сердце Петера боязливо и болезненно сжалось. Его бросало то в холод, то в жар, так как Голландец Михель не имел такого вида, чтобы дарить деньги из сострадания, ничего не требуя за них. Тут Петеру пришли на память полные таинственного смысла слова старика насчет богатых людей и под влиянием необъяснимой тревоги и опасения он крикнул:

– Покорно благодарю, сударь! Только с вами я не желаю иметь дела, я уж знаю вас! – И пустился бежать изо всех сил.

Но лесной дух своими огромными шагами шагал рядом, глухо и мрачно бормоча, ему:

– Ты еще раскаешься, Петер, еще придешь ко мне. Это написано у тебя на лбу и можно прочитать по твоим глазам. Ты не улизнешь от меня, не беги так скоро. Выслушай только еще разумное слово, а то там уже кончаются мои владения.

Но как только Петер услыхал это и увидал в это время недалеко от себя небольшой ров, он еще прибавил ходу с целью перейти черту владений, так что под конец Михель принужден был бежать вслед за ним, осыпая его проклятиями и бранью. Как только юноша увидел, что лесной дух размахнулся своим шестом с намерением положить Петера на месте, он отчаянным прыжком перескочил через ров. Он уже благополучно был на другой стороне, а шест расщепился в воздухе, словно о невидимую стену, и только длинный кусок упал как раз около Петера.

Торжествуя Петер поднял его, намереваясь перебросить обратно страшному Михелю. В это мгновение он почувствовал, что кусок дерева в его руке шевелится, и к своему ужасу увидел, что держит в руке огромную змею, которая поднимается к нему со своим слюнявым языком и сверкающими глазами. Он хотел выпустить ее, но змея обвилась вокруг его руки и уже приближалась к его лицу, ворочая своей головой. Как раз в это время зашумел огромный тетерев и, схватив клювом змею за голову, поднялся с ней в воздух. Голландец Михель, видя все это с той стороны рва, стал выть, кричать и рычать, когда змея была подхвачена огромной птицей.

Изнуренный и дрожащий, Петер двинулся в путь. Вот тропинка стала круче, а местность – более дикой, и он вскоре очутился перед огромной елью. Сделав, как вчера, поклон невидимому Стеклянному Человечку, он произнес: