365 лучших сказок мира - Одоевский Владимир Федорович - Страница 230

Воем шакала раздалась молитва Серасвати, и вой шакала послышался в ответ ей.

Дрогнула земля – и в пещере явилась богиня Кали, черная, как смола, с красными от крови губами, с тысячами рук, которыми она грозила, потрясала окровавленными мечами, топорами, трезубцами.

В бешеной пляске неслась она, потрясая оружием, и пена падала из ее губ.

– Радуйся! – как шакал завыла она. – Это я! Я, разгадавшая ошибку Брамы, и одна из богов понявшая, зачем создан мир. Это я указала человеку камень на земле и сказала ему: «Убей». Я, когда он ковал железо для серпа, шепнула ему, что из этого железа можно сделать оружие. Я несусь в бешеной пляске, в великой радости победительницы. Радуйся! В великой кузнице и тяжким молотом страданья выковано стальное сердце твое и на великом огне закалено. Как в зеркало, я гляжусь в душу твою и вижу в ней черты богини. Все меры человеческие превзошли страдания твои, все меры человеческие превзошла ненависть твоя, и знаешь ты то, чего не должен знать человек. Ибо знание смерть. Не тем превзошли твоя страдания все положенные меры, что была ты принцессой и стала парией, бежала объятий рабыни и попала в объятья пастухов, что продажные женщины издевались над твоим позором, чистая, как горный родник! Нет, тем, что ждала ты явления изо всей природы светлого бога и увидела богиню Кали! Несись же в бешеной пляске моей. Я сделаю тебя своей божественной служанкой, богиней. Страшнейшей из подвластных мне богинь. Потому что всех их превосходишь ты в знании и ненависти к жизни. Богине Оспе есть храмы, тебе же никто не помыслит воздвигнуть храма, потому что ты будешь неумолима. Ты будешь сеять истину, потому что будешь сеять смерть, а не жизнь. Ты будешь учить истине, потому что при приближении твоем муж в ужасе убежит от жены своей и ребенок от своей матери. Ты никого не будешь щадить, ибо велика и божественна ненависть твоя. Мертвец и ребенок – это бывший и будущий преступник. Богач и нищий – это сытый и голодный шакалы. Злодей и тот, кто говорит о законе, – это голодный и прикрытый одеждой злодей. Весь мир – твоя жатва, луг, покрытый ядовитыми цветами. Несись же по ним в бешеной пляске!

И Серасвати с диким воем понеслась в бешеной пляске, измученная пляской, упала на пол, пропитанный кровью зарезанных женщин, несчастных и безжалостных, и поднялась с земли страшною и грозной богиней Чумой.

В ужасе бежало войско Рамы из города, где люди падали и умирали, словно в сражении с невидимым врагом.

А Чума неслась вместе с войском и плясала среди него, усыпая путь трупами, как не усыпал ни один завоеватель.

В ужасе бежал Рама из Джейпура в Бенарес, из Бенареса в Непал, бежал от войска, подданных, царедворцев, заперся в неприступной башне своего дворца и дрожал, чувствуя себя беззащитным за неприступными стенами, в комнате, увешанной оружием. И к нему вошла богиня Чума.

– Знаешь ли ты меня? – спросила она.

– Ты Чума? – в ужасе прошептал он.

– Так назвало меня несчастье. А прежде я звалась Серасвати.

И вид ее заставил его задрожать еще сильнее. Ее ужасное, покрытое кровавыми пятнами лицо вдруг превратилось на мгновение в лицо принцессы Серасвати, которая была прекрасна, как богиня, имя которой она носила.

– От тебя мне не ждать пощады!

– Я задушила твоих рабов, твое войско, твоих царедворцев, твое могущество, твой сон, и теперь пришла задушить тебя, Рама.

Рама заметался. И упал, призывая богиню Кали.

– Тебе нужны жертвы? Я принесу тебе такую, какой не приносил никогда и никто. Всех жителей Джейпура, Бенареса и Непала, оставшихся в живых, я истреблю, принесу в жертву тебе.

Даже сердце богини Кали смутилось:

– Неслыханная жертва!

Но Чума сказала со смехом:

– Я принесу тебе в жертву Непал, Бенарес, Джейпур и его самого!

И задушила Раму под хохот богини.

И понеслась в бешеной пляске чрез Непал, чрез Бенарес, чрез Джейпур по всему миру. Так из страданий родилось великое зло. Ибо ничто не родится из страданий, кроме зла.

Мудрец

Беотиец Акселос, эллин родом и варвар душой, был по делам в Афинах. Осмотрел Акрополь.

– Акрополь как Акрополь! Стоит высоко.

Был в театре Диониса.[93]

– Театр хороший. Отделан белым мрамором.

Слушал лучших ораторов на агора:[94]

– Говорят много.

И захотел побеседовать с Сократом.[95]

– Быть в Афинах и не поговорить с Сократом! На что же тогда человеку дан язык?

Прохожий афинянин указал ему под портиком Академии задумчиво гулявшего небольшого человека с невзрачным лицом:

– Это Сократ.

«Такой великий муж мог бы быть повыше ростом и повиднее.

Впрочем, мудрецы об этом не заботятся!» – подумал беотиец. Он пошел навстречу Сократу и глубоко ему поклонился.

Сократ учтиво ответил на поклон и прошел мимо.

Беотиец опять забежал вперед и поклонился.

Сократ улыбнулся, поклонился и продолжал прогулку.

Тогда беотиец снова забежал вперед и сказал:

– Привет тебе, мудрейший из смертных!

Сократ остановился, засмеялся глазами и сказал:

– Видел ли ты всех людей на свете?

– Н-нет!

– Раз ты их не видел, ты не мог и говорить со всеми людьми на свете. Не так ли?

– Совершенно верно.

– Почему же, в таком случае, ты знаешь, что я умнее всех людей на свете? Не осторожней ли было бы, с твоей стороны, сказать: «Мне кажется, что ты мудрейший из людей?»

– Да, пожалуй, так было бы благоразумнее.

– Но раз ты не знаешь, насколько умны другие люди на свете, такое мнение твое ни на чем не основано. Не так ли?

– Выходит, что так.

– Уверяют в чем-нибудь, не имея на то никаких оснований, или плуты, или глупцы. Не правда ли?

– Д-да!

– Хотел ли ты обмануть меня, говоря, что я мудрейший из людей?

– Значит, ты не плут. Кто же ты в таком случае? Реши сам!

«Однако!» – подумал беотиец и сказал:

– Что ж мне было делать, когда ты ничего не говоришь! На что роза, если она не пахнет, и мудрец, если он не говорит?

Сократ улыбнулся.

– Прекрасно. Скажи: свойственно ли коню ржать?

– Я думаю!

– А быку мычать?

– И еще как!

– Барану блеять?

– Ну, еще бы!

– Что же, конь беспрерывно ржет?

– Зачем же!

– И бык не мычит беспрерывно?

– Конечно, нет!

– Но, может быть, беспрерывно блеет хоть баран?

– Тоже нет!

– Видал ли ты, чтоб конь заржал при виде коровы?

– Не бывает.

– Или бык замычал при виде овцы, или баран заблеял при виде лошади?

– Нет, нет и нет! – весело отвечал беотиец.

– Не ржет ли конь при виде лошади?

– Разумеется.

– А бык при виде коровы?

– Это всякому известно.

– А баран не начинает ли блеять тогда, когда увидит овцу?

– Верно.

– Одним словом, мы можем сказать, что конь ржет, бык мычит и баран блеет только тогда, когда видит себе подобных?

– Почему ж не сказать? Можно сказать!

– И из того, что правилу этому одинаково подчиняются и конь, и бык, и баран, не должны ли мы заключить, что это закон природы?

– По-моему, должны.

– Скажи, мудрец станет ли идти против законов природы?

– Не думаю!

– И отлично делаешь. Теперь ответь мне на один вопрос.

– Хоть на тысячу тысяч!

– Не думаешь ли ты, что мудрецу так же свойственно говорить мудрые вещи, как коню ржать, быку мычать и барану блеять?

– Я так и думаю.

– Прекрасно! Если конь ржет, бык мычит, а баран блеет только при встрече с себе подобными, то, значит, и мудрец должен говорить только с подобными себе. Какое же основание, друг, я имел заговорить с тобою?

И посмотрев на него с любовью, Сократ пошел дальше.

– Пусть меня разорвет Цербер![96] – воскликнул Акселос.