Опасные забавы - Портер Маргарет Эванс - Страница 73

– Это не было ошибкой, месье.

Она, как можно более вежливо, объяснила, что получила неопровержимое доказательство законности своего рождения.

Он воспринял ее сообщение с явным неудовольствием.

– Эта женщина, которую вы считаете своей теткой, уверена в точности даты?

– Вы можете сами прочесть ее письмо, если хотите, – ответила она. – Я ничего не говорила ей о вашем утверждении и не делилась с ней моими недавними сомнениями по поводу отцовства. Герцог обратился к ней сам, без моего ведома, и получил это письмо. И хотя мне жаль, что я причинила вам боль, я благодарна мужу за его поступок.

Француз уныло склонил голову в напудренном парике.

– Когда я нашел вас, то подумал, что со временем вы признаете меня своим отцом. Я хотел этого больше всего на свете, ведь никакой другой памяти о Дельфине у меня не осталось, а она была la grande passion de ma vie[59] . Вероятно, своей изменой я заслужил столь тяжелое наказание.

Розали взглянула на изящную статуэтку на каминной полке. Поставить ее туда предложил Джервас. Это был один из самых дорогих Розали предметов, но у нее оставались картина Фрагонара и другие менее ценные вещи, некогда принадлежавшие Дельфине де Барант. А у Этьена Лемерсье не было ничего, кроме памяти о слезах ее матери.

– Возьмите это, – любезно предложила она, вручив ему статуэтку. – Мама обрадовалась бы, узнав, что у вас есть что-то в память о ней.

Он печально посмотрел на миниатюрную скульптуру и сказал:

– Теперь, глядя на нее, я буду думать не только о моей утраченной любви, но и о прекрасной danseuse, ставшей duchesse, и о том, что она могла быть моей дочерью.

Вечером она с мужем отправилась в Королевский театр. Джерваса встревожило задумчивое молчание Розали. Они должны были впервые появиться вместе в обществе, и он решил, что она взволнована.

Коснувшись ожерелья a riviere[60] из крупных топазов и небольших алмазов, она призналась:

– Как странно ехать с тобой в театр, в твоей карете.

– Ты много раз ездила в ней, – напомнил ей Джервас.

– Да, но сейчас все стало иным. И для меня еще непривычнее слушать оперу, сидя в твоей ложе, а не из-за кулис. Надеюсь, ты не жалеешь, что взял меня с собой – на бенефисах певцов фешенебельной публики обычно не бывает. Но Нальди всегда прекрасно относился ко мне, и я пообещала ему прийти. В конце концов, «Волшебная флейта» – опера Моцарта, и после нее будет танцевать Арман. – Она чуть заметно покачала головой и сказала: – Совсем забыла, теперь я должна называть его Вестрис.

Однако ее ожидания не оправдались: бенефис певца привлек множество зрителей, и они увидели на Хаймаркет длинную вереницу экипажей, а у входа в ложи собралась целая толпа. Они заняли места, когда оркестр уже заиграл увертюру.

Джервас обратил внимание, что Розали побледнела, наверное, оттого, что на нее пристально смотрели собравшиеся в театре, не отрывая глаз от платья и драгоценностей новоявленной герцогини. Он попытался заслонить ее и прижался к ней покрепче. Высокие звуки скрипки соответствовали его настроению, он вспомнил об упреках матери и абсолютном доверии жены. Теперь, когда их медовый месяц подошел к концу, они должны были держаться на людях не только с достоинством, но и довольно чопорно. Самоконтроль ослабевал лишь, когда они оставались наедине. Тогда бывало тоже нелегко. Джервасу хотелось только одного: предаваться любовным утехам, ведь отныне он имел на это полное право. Он довольно быстро понял, что для девушки с французской кровью она на редкость застенчива и робка, но лишь до определенного момента. Ему не хотелось, чтобы, откликаясь на его ласки, она думала, что он относится к ней, как к игрушке. Для него она значила больше, чем любая женщина, согласившаяся стать его женой, и прежде всего потому, что отказалась быть его любовницей. А его мать, очевидно, считала ее именно такой. Когда началось второе действие оперы, Джервас заметил, что выражение лица его жены изменилось. Злодей Моностатос принялся мучать свою жертву Памину, и Розали стиснула зубы и ухватилась за ручки кресла. Она жадно следила за происходящим на сцене. Джервас инстинктивно почувствовал, что страдания героини напомнили ей о нападении Бенджамена Бекмана. Может быть, ему стоило забыть о благородных манерах и взять ее за руку? Однако он не сделал этого, заботясь о ее репутации. На сцене появился птицелов Папагено, и Розали впервые улыбнулась. Тамино заиграл на волшебной флейте, выманив из леса диких зверей. Из-за кулис выбежали медведи, обезьяны, выполз даже неуклюжий крокодил, и Розали пришла в восторг, совсем как юный Ниниан, окажись он в театре. Ее настроение было изменчивым, как у ребенка, и Джервас успел привыкнуть к этим колебаниям и мгновенным переходам от печали к веселью.

В антракте она повернулась к нему и сказала:

– Парижская постановка оперы была гораздо эффектнее. А сегодня все певцы, кроме синьоры Бертинетти, увы, не в голосе.

– Мне жаль, что ты разочарована. Наверное, нам лучше уйти?

– Только после балета.

Когда занавес опустился, скрыв ведущих исполнителей и хор, Розали вдруг страшно разволновалась.

– Ты уверена, что хочешь остаться? – осведомился он, но ее решительный кивок его не убедил.

Тревожные предчувствия Джерваса усугубились с началом балета. Его поразил глубокий интерес Розали к самым незначительным подробностям постановки. Она не отрывала взора от сцены, пока Арман Вестрис кружился и взлетал в высоких прыжках, демонстрируя свою неиссякаемую энергию. В ее глазах выступили слезы, но, может быть, это ему померещилось.

Розали продолжала неотступно следить за своими бывшими коллегами, и Джервас ощутил себя соучастником преступления. Вероятно, он виновен не менее Бекмана. Женившись на ней, он поступил как законченный эгоист. Он запер этого воздушного эльфа в золотую клетку. Теперь она прикована к земле и лишена свободы. А в будущем сможет его возненавидеть.

Однако Джервас испытал облегчение, не почувствовав враждебности в поведении жены, когда они сели в карету и направились по освещенным фонарями улицам к себе, в Парк-Лейн. Она немного прикорнула, положив голову ему на плечо, и это еще более успокоило его.