Устал рождаться и умирать - Янь Мо - Страница 19

– Оскопить осла собрался, а, Лань Лянь?

– Эй, Сюй Бао, опять на закуску чего высматриваешь?

– Лань Лянь, брось это дело – холостить, этот осел и волков-то сумел забить лишь потому, что у него все на месте, каждое яйцо – вместилище храбрости, у этого осла их, видать, как клубней на кусте картошки.

Стайка ребятишек-школьников бежала вприпрыжку за Сюй Бао, распевая только что придуманную частушку:

У Сюй Бао глаз наметан, яйца видит за версту! Если сразу не отхватит, ходит после весь в поту. Сам отвис елдой ослиной, Лодырь, хоть с рабочей миной…

Сюй Бао остановился, уставился на них, вытащил из сумки маленький сверкающий ножик и заорал:

– А ну молчать, ублюдки мелкие! Пусть кто еще попробует сказануть такое, сразу хозяйство поотрезаю!

Дети сбились вместе, дурачась и хихикая. Сюй Бао прошел несколько шагов, они за ним. Тот метнулся в их сторону, они врассыпную. Сюй Бао вновь обратился к своей задумке лишить меня хозяйства, а озорники снова собрались вместе и зашагали сзади, распевая:

– У Сюй Бао глаз наметан, яйца видит за версту…

Но Сюй Бао на этих приставал больше внимания не обращал. Сделав большой круг, он забежал перед Лань Лянем и зашагал задом, заводя разговор:

– Знаю, брат Лань Лянь, стольких уже покусал этот осел, а ты все тратишься на лечение и приносишь извинения. Охолостить его надо, чик! – и готово. Через три дня все заживет, и будет смирный и послушный, гарантирую!

Лань Лянь пропускал его слова мимо ушей, а у меня сердце так и подпрыгивало. Хозяину мой нрав известен, он крепко ухватил недоуздок, чтобы я не рванулся вперед.

Сюй Бао шел, загребая ногами пыль. Шагал этот ублюдок на удивление быстро – видно, двигается так не впервой. Сморщенное личико, мешки под злобными глазками-щелочками, зубы с широкими щербинами, отчего при разговоре он то и дело брызгал слюной.

– Послушай меня, Лань Лянь, охолости его, дело хорошее. Охолостил, и никаких забот. С других пять юаней беру, а с тебя не возьму ни гроша.

Лань Лянь остановился и презрительно бросил:

– Ступай-ка ты домой, Сюй Бао, охолости папашу своего.

– Слушай, ты, как только язык поворачивается сказать такое?! – заверещал Сюй Бао.

– Не нравятся мои речи? Тогда послушай, что тебе мой осел скажет, – усмехнулся Лань Лянь и ослабил поводья. – А ну, Черныш, старина!

С яростным ревом я выбросил вперед ноги – так же, как покрывал Хуахуа, – метя расколотить сморщенную черепушку Сюй Бао. У зевак вырвался крик ужаса, умолкли и назойливые ребятишки. Я ждал, что под моими копытами с хрустом разлетится череп этого ублюдка, но ничего подобного не произошло. Я не увидел искаженного страхом личика, не услышал испуганного воя, как от сжавшегося в ужасе пса. Смутно, как во сне, под брюхо скользнула верткая тень, в голове мелькнуло дурное предчувствие, но было уже поздно: к паху прикоснулось что-то леденяще холодное, и тут же пронзила острая боль. Меня охватило чувство утраты, и я понял, что стал жертвой тайного замысла. Резко обернувшись, я увидел у себя между ног кровь и окровавленное серое яичко в руке Сюй Бао. Улыбаясь до ушей, тот демонстрировал его зевакам у обочины, а те шумно выражали одобрение.

– Ты мне осла сгубил, Сюй Бао, ублюдок! – горестно воскликнул хозяин.

Он собрался оставить меня и наброситься на обидчика, но тот запихнул яичко в сумку, в руке у него снова блеснул тот самый ножичек, и хозяин стушевался.

– Тебе, Лань Лянь, на меня обижаться не след. Все видели, – тут он указал на зевак, – даже эти ребятишки могут подтвердить, что это ты, Лань Лянь, натравил на меня своего осла, и с моей стороны это лишь оборона. Не будь я всегда начеку, от моей головы кровавое месиво уже осталось бы. Так что, старина Лань, не тебе меня винить.

– Но ты мне осла загубил…

– Да, был такой план, я мог провернуть его на все сто. Но я подумал: земляк ведь, разве можно с ним так? Скажу честно, у твоего осла их три, я взял лишь одно. Так он чуть подуспокоится – но это по-прежнему самец, полный сил и энергии. Ты, мать твою, не хочешь ли сказать «спасибо», еще не поздно это сделать?

Лань Лянь наклонился, чтобы посмотреть мне между ног, и понял, что Сюй Бао не врет. От сердца у него отлегло, но не настолько, чтобы благодарить. Ведь, что ни говори, этот злой дух в мгновение ока лишил меня яичка, даже не получив согласия моего хозяина.

– Вот что я скажу тебе, Сюй Бао, пусть это тебе и не по нраву придется: если с моим ослом будет что не так, ты у меня еще попляшешь.

– Он у тебя до ста лет доживет, если кормить мышьяком не будешь! Сегодня на работу в поле лучше не бери, отведи домой, концентрированного корма дай, соленой водичкой напои, через пару дней рана затянется.

Вслух Лань Лянь ничего не сказал, но к совету Сюй Бао прислушался и повел меня домой. Боль чуть ослабла, но болело еще сильно. Я бросил ненавидящий взгляд на этого ублюдка, который вскоре сожрет мое яичко, и уже обдумывал план мести. Но, по правде говоря, после происшедшего я исполнился немалого уважения к этому невзрачному человечку с ногами колесом. Есть в мире людей такие странные существа, которые зарабатывают на жизнь, холостя скот, но делают это мастерски, берутся за дело решительно, действуют наверняка и быстро – не поверишь, пока не увидишь своими глазами! Иа, иа! Эх, яичко мое, уже вечером ты окажешься вместе с вином в брюхе Сюй Бао, а завтра в выгребной яме. Яичко мое, яичко.

Не успели мы пройти немного, как сзади послышался крик Сюй Бао:

– Эй, Лань Лянь, знаешь, как называется приемчик, который я только что применил?

– Растудыть твоих предков, Сюй Бао! – огрызнулся хозяин.

Под смех толпы донесся самодовольный возглас Сюй Бао:

– Послушай хорошенько, Лань Лянь, и твой осел пусть послушает. Это называется «стащить персик, укрывшись за листвой»!

Ну Сюй Бао, ну герой, Стибрил персик за листвой! А Лань Лянь не молодцом, Эх, ударил в грязь лицом… —

заорали шустрые на язык мальчишки, которые провожали нас до самых ворот усадьбы Симэнь…

Во дворе становилось все оживленнее. Нарядные, разодетые по-новогоднему, там бегали и прыгали пятеро детей из восточной и западной пристроек. Лань Цзиньлун и Лань Баофэн достигли уже школьного возраста, но в школу еще не ходили. Цзиньлун – мальчик мрачный и печальный, какой-то вечно озабоченный; Баофэн, наивная и невинная, обещала стать настоящей красавицей. Они отпрыски Симэнь Нао, но ко мне, Ослу Симэню, непосредственного отношения не имеют. Прямое отношение ко мне имели двое ослят, которых принесла Хань Хуахуа, но, к сожалению, не прожив и полугода, они сдохли вместе с матерью. Смерть Хуахуа стала страшным ударом для Осла Симэня. Она наелась отравленного корма, а ослята, мои родные дети, напились ее отравленного молока. Рождение ослиной двойни праздновали всей деревней, а когда ослята с матерью сдохли, вся деревня переживала. Безутешный каменотес Хань обливался слезами, – но наверняка был и тот, кто втихомолку посмеивался, он и подсыпал яду. Это дело всполошило весь район, для расследования его прислали опытного работника общественной безопасности по имени Лю Чанфа. Человек туповатый, он только и мог что вызывать жителей деревни в правление и допрашивать словами, которые можно услышать на патефонных пластинках. Поэтому дело кончилось ничем. Позже этот паршивец Мо Янь в «Записках о черном осле» назовет виновным в отравлении ослов Хуан Туна. Написано у него – комар носа не подточит, но кто ж поверит слову сочинителя?

А теперь расскажу о Лань Цзефане, том самом, что родился в один год, один месяц и один день со мной, Ослом Симэнем, то есть о тебе. Ты-то знаешь, что он – это ты и есть, так что для удобства буду называть его «он». Так вот, ему было уже пять с лишним лет, и с возрастом родимое пятно у него на лице все больше синело. Внешне далеко не красавец, мальчик он был приветливый, подвижный и живой, на месте усидеть не мог. А рот вообще не закрывал ни на минуту. Одевали его, как и его сводного брата Цзиньлуна, но он был пониже, поэтому казалось, что одежда великовата, штанины приходилось подворачивать, рукава засучивать, и видок у него был бандитский. Я прекрасно знал, что мальчик он славный, добросердечный, но он почти никому не нравился. Причиной тому, наверное, было его многословие и синее родимое пятно на лице.