Белая рабыня - Попов Михаил Михайлович - Страница 93

— Вот оно что, хитро придумано, — пробурчал командор.

— Отдайте лучше приказ двигаться вперед.

Дон Мануэль подозвал к себе двух младших офицеров, они выслушали указания алькальда и кинулись бегом вдоль цепочки солдат вправо и влево от своих командиров. Через несколько секунд передняя шеренга дрогнула и, нарушая тишину треском ломаемых сучьев, цепляясь сапогами за мелкие камни, поползла вперед. Ярдов через двести сэр Фаренгейт поднял руку, и по шеренге прошелестела команда — остановиться.

— Нам не надо останавливаться, через полчаса взойдет луна, — нервничал дон Мануэль.

— Мы успеем, — спокойно сказал сэр Фаренгейт. И, послушав наступившую тишину, тихонько насвистел несколько тактов из «Лиллибулеро», популярной английской песенки. Тут же из темноты донеслось продолжение.

— Все в порядке, — облегченно вздохнул капитан Фаренгейт.

— Что мы делаем теперь? — спросил дон Мануэль.

— Нам нужно подождать минуту или две, за это время мои люди уберут часовых и дадут знать об этом.

Дон Мануэль и командор Бакеро напряженно вглядывались в чернильно-черную темноту ночи, но рассмотреть что-либо они были, конечно, не в силах.

Прошла минута, другая.

— Что же они там медлят? — нетерпеливо прошептал дон Мануэль.

Одновременно с его вопросом пришел условный сигнал.

— Ну что ж, — сказал капитан Фаренгейт, — насколько я понимаю — путь открыт.

— С Богом! — Дон Мануэль перекрестился эфесом своей рапиры.

— Думаю, нам осталось пройти ярдов двести пятьдесят или триста, — сказал командор.

— Несколько меньше, я укажу, где остановиться.

— Близится восход луны, нам надо спешить, — нервно сказал алькальд.

— Луне достанется освещать поле, заваленное трупами.

— Такое впечатление, сэр Фаренгейт, что вы вообще не способны волноваться.

— Я не могу себе этого позволить.

Хорошо и многократно проинструктированные испанские солдаты изо всех сил старались не шуметь: осторожно перебрались через поваленные стволы, молча огибали валуны, стараясь не задеть их ножнами или прикладом мушкета. Свалившись в неожиданную яму, бранились сквозь зубы. Невидимая волна из шестисот человек наплывала на корсарский лагерь, посреди которого горел одинокий костер.

Как раз в этот момент Лавиния со своими людьми высадилась на каменистой отмели чуть западнее стен Санта-Каталаны.

Гребцам было велено ждать.

— Куда идти, Троглио?

— Вон там, миледи, чуть дальше по берегу, домик смотрителя. Я с ним договорился, что он проведет нас в город, если это будет нужно. Я дал ему десять гиней.

— Идемте, и побыстрее, что там у вас, одышка?

— Нет, миледи, нога. — Управляющий постанывал сквозь зубы. — Ударило о камни при высадке.

— Вы что, совсем не можете идти?

— Я попытаюсь. — Троглио действительно попытался опереться на ушибленную ногу, но тут же со стоном присел.

— Эй, вы! — скомандовала Лавиния. — Живо сажайте его на спину — мне все равно, на чью. У нас нет ни одной лишней минуты. За то, что вам придется поработать еще и мулами, я увеличиваю вознаграждение вдвое.

Вскоре по направлению к городу вдоль берега моря бежала неровной рысцой группа из трех людей и одного «полукентавра».

— Элен, скажи, Элен, что нам теперь делать? — Аранта сидела рядом с подругой и время от времени прикладывала ей к носу скляночку с нюхательной солью. Девушки предавались совместному отчаянию с того самого момента, как дон Мануэль покинул их комнату, унося с собой синий флакон. С какой стороны Элен ни рассматривала свое положение, оно выглядело безнадежным, катастрофическим. Уже после того, как Лавинии Биверсток с помощью красных занавесей было сообщено о согласии Элен бежать, она узнала, что венчание переносится с вечера на позднюю ночь и в связи с этим Энтони не был «великодушно» отпущен, как могло показаться в конце разговора с доном Мануэлем, а снова отправлен под замок. Таким образом, бегство с Лавинией становилось бессмысленным. Энтони все равно погибнет. Если же отказаться от побега, то придется по-настоящему идти под венец и по-настоящему становиться женою дона Мануэля. Мысль об этом рождала в душе Элен тошнотворный ужас. Это замужество было бы настоящим предательством Энтони. Яд был отобран, а на вторую попытку покончить с собой каким-нибудь другим способом у Элен просто не было сил.

Неужели он победил? — раз за разом задавала себе этот вопрос Элен. Неужели его похвальба о том, что ему всё удается в этой жизни, окажется правдой? Где же тогда справедливость твоя, Господи?! Почему ты на стороне негодяя и предателя?! Неужели таков твой промысл, но тогда дай мне силы смириться с ним! Почему все в душе восстает против жребия, который ты навязываешь?!

Элен с Арантой обговорили все возможные варианты развития событий, несколько раз рыдали в объятиях друг друга и наконец были совершенно опустошены.

Аранта механически, находясь в состоянии медленной истерики, задавала свои риторические вопросы:

— Что нам делать, Элен, что нам делать?

Воля англичанки тоже была парализована, ее мысли, предоставленные сами себе, бродили где им заблагорассудится. Она вдруг спросила у подруги:

— А что дон Франсиско, как он себя чувствует?

Аранта ответила не сразу. Сначала по ее заплаканному лицу пробежало дуновение какой-то мысли, потом она привстала на локте на своем диване.

— Как же я сразу не подумала?

— О чем ты, Аранта?

— Ведь у папы должны быть ключи от всех… У него должны быть ключи от тюрьмы!

В глазах у Элен тоже загорелась жизнь.

— И?..

— И я пойду сейчас и уговорю его. По крайней мере попытаюсь.

— Что же ты ему скажешь?

— Мой папа — хороший человек, очень хороший.

— Он хороший испанец, а Энтони — англичанин.

— Нет, папа — хороший человек, он должен понять.

— Ну тогда скорее, Аранта, умоляю тебя. Сейчас дона Мануэля нет в городе, у тебя может получиться.

Аранта вскочила, лицо ее сияло.

Поскольку последние фразы были сказаны девушками громко, Сабина до некоторой степени поняла, о чем идет речь, она заворочалась на топчане, села и угрюмо сказала:

— Нехорошо приличной девушке освобождать преступника из тюрьмы.