Великая Скифия - Полупуднев Виталий Максимович - Страница 83

– Это я!.. Награди воина, который привел меня домой!

Трудно сказать, сколько и каких чувств отразилось одновременно на благообразном лице секретаря. Здесь была и радость по поводу возвращения раба-забавы и подозрительность, с какой он оглядел необычный наряд своего фаворита, и недоверие к той компании, в которой он оказался.

– Что это значит, Ханак? Кто позволил тебе без разрешения выходить на улицу, да еще в таком странном наряде?

– Я хотел посмотреть, как грузят корабли. Ты, господин, все время занят, и мне дома скучно… А переоделся я для того, чтобы меня не узнали. На берегу так хорошо!.. Но я забыл, что город на осадном положении, задержался до поздней ночи и был пойман.

Ханак подошел к Дамасиклу, обнял его и заглянул ему в глаза.

Свежестью и здоровьем веяло от чистого лица юноши. Ласковый и красивый, он умел действовать на своего чувствительного господина, как пламя на воск. Дамасикл вдруг обмяк, глаза его подернулись влагой.

– Хорошо, я прощаю тебя, избалованный мальчик! Только не своевольничай и никогда больше не уходи из дому без разрешения. Да еще в такое тревожное время!.. Иди…

Оставшись с Бабоном наедине, Дамасикл пристально вгляделся в одутловатое лицо его и опустил глаза, как бы раздумывая.

– За то, что ты, воин, вернул мне раба, я признателен тебе. Подожди здесь, я награжу тебя.

Бабон отрицательно покачал головой.

– Я уже награжден тем, что попал под крышу твоего дома. Я готов служить тебе и далее.

Дамасикл опять внимательно посмотрел на хабейца.

– Что ж, если ты говоришь правду, я рад твоему желанию служить мне. О случае с рабом не говори никому… Приходи завтра, я дам тебе поручение. Василика!

Вошла рабыня.

– Дай воину чашу вина и проводи его.

Бабон склонил голову.

Глава третья.

Божественный Састер

1

На другой день Делии, жене Скимна, стало хуже. Напряжение вчерашнего дня подорвало ее силы, и она слегла. Скимн хмуро посмотрел на восковое лицо больной и покачал головой.

– Однако мне надо идти, – произнес он, подавляя невольный вздох, – я должен ремонтировать стены города.

Он взял несколько вощаных дощечек, бронзовый отвес, опоясался мечом (время военное) и ушел, опираясь на посох.

Мать с нежностью гладила рукой по щеке Гекатея, склонившегося к ней, и шептала:

– Иди, сын мой, тебя ждут. Ты же назначен сегодня в охрану Девы! Пусть Заступница покровительствует тебе. Я уже просила ее об этом… Положи в складки ее одежды вот эту молитву.

Она положила на ладонь сына вощаную дощечку с начертанной на ней молитвой.

Во дворе храма Девы Гекатея встретили вооруженные эфебы. Ираних громко смеялся, вспоминая о вчерашней попойке. Остальные шумно его поддерживали.

– Тебя ждет старшая жрица, – сказал он Гекатею, – она у подножия розового кумира. Сегодня ты, кажется, старший стражи.

Мата встретила молодого воина в храме. Перед этим она отдавала распоряжения иеродулам и по-хозяйски следила, как молодые рабыни натирали мраморное тело идола душистым маслом.

За изваянием богини ухаживали, как за живым человеком. После умащения маслом рабыни закутали статую в мягкие белые ткани, расшитые золотыми листьями и звездами. Это был ее будничный наряд. В праздники одежды менялись на более роскошные, как это было и вчера, во время всенародных молений.

Но Дева двуедина. Это ее второе воплощение, причем не главное. Сама она в первообразе стоит в особом помещении, опистодоме, куда никто, кроме немногих доверенных лиц, не имеет доступа.

Жрица, проследив за переодеванием богини, уже хотела прогнать рабынь и пройти с двумя помощницами-старухами в тайное святилище, где обитала подлинная хранительница города, самое дорогое сокровище полиса, его магический талисман.

В это время в храм вошел Гекатей, скромный, как и подобало молодому гражданину, и вместе с тем великолепный в своих доспехах. В правой руке он держал красное древко копья, в левой – круглый щит.

В храме холодно и мрачно. Пахнет остывшим дымом бензойного курева. Юноша взглянул на закутанную фигуру богини, потом разглядел жрицу. Лицо Маты сейчас не было нарумянено. На нем не отражалось той величественности и безмятежности, с которыми она выходила к народу накануне. Она выглядела уже стареющей женщиной, с желтыми дряблыми щеками, красноватыми веками и бесцветными губами.

Она зябко позевывала и куталась в меховую накидку. Увидев Гекатея, двинулась к нему навстречу.

– Привет тебе, юный воин! Со вчерашнего дня ты стал взрослым мужчиной. Надеюсь, ты вошел в жилище богини не отягощенный посторонними мыслями? Богиня ревнива и любит, чтобы те, кто вошел в храм, отдавали ей себя без остатка.

– О почтенная Мата, по-видимому, я не достоин быть начальником сегодняшней стражи.

– Почему сегодняшней? Мне известно, что совет назначил тебя на должность старшего телохранителя богини на весь месяц лой, с оплатой из храмовой казны. Богиня заметила тебя и благоволит к тебе, мой мальчик!

Мата взглянула на рубиновое кольцо на своем пальце, улыбнулась и посмотрела в лицо юноши. Краска заалела на его щеках. Для вчерашнего эфеба такое назначение было большой честью.

– Или тебя не радует это? – с такой же усмешкой спросила вкрадчивая богослужительница.

– Очень радует, – смущенно ответил юноша, – о такой большой чести я мог только мечтать!

Мата удовлетворенно склонила голову.

– Хорошо сказано. Но почему ты считаешь себя недостойным этого назначения?

Гекатей вздохнул.

– У меня больная мать, и меня это удручает.

– Я знаю, что достойная Делия больна. И все же завидую ей, что она имеет такого заботливого сына. Любить родных – похвально! Великая Дева не обидится на такое чувство. Что может быть священнее отношений между матерью и сыном? Но пусть это чувство не помешает тебе быть бдительным и готовым защищать Хранительницу города от любого врага! Кто стал на охрану жилища Девы, тот должен забыть все для священной цели этой! Он должен быть готовым пронзить копьем лучшего друга, если тот попробует проникнуть в покои богини! Даже – ты слышишь, Гекатей? – даже… отца своего!

Гекатей вздрогнул, но быстро оправился.

– Я верен полису, верен его богам! И готов умереть, защищая его святыню!

– От всех, кого бы то ни было?

– От всех, на кого укажет совет и ты, Мата!

– Клянешься?

– Клянусь!

Жрица опять кивнула головой с удовлетворением.

– Хорошо, богиня нас слышала. Горе тому, кто преступит клятву! Сейчас мы пойдем в покой богини. Очистись.

По указанию жрицы Гекатей обрызгал себя морской водой из кувшинчика, поданного старухой.

Молодые иеродулы ушли. В храме остались лишь Мата, Гекатей и две старухи, согбенные, сморщенные и странно похожие одна на другую, – Лоха и Соза. Они не считались жрицами, но не были и обыкновенными рабынями-иеродулами. Они не выходили к народу, но каждый гражданин знал их, равно как и то, что старухи посвящены во все тайны састера, угодны Деве и являются ее доверенными. Это они свидетельствуют божественные откровения Девы, ее эпифании, умеют разбираться в настроениях деревянного божества и читать его мысли по выражению лица.

Можно было сменить старшую жрицу, назначить на ее место более достойную, но Созу и Лоху – никогда!.. Богиня не простила бы этого!

Гекатей почувствовал волнение, когда был приподнят черный с серебряными узорами занавес. При тусклом освещении стала видна дубовая дверь со следами железной оковки. Одна из старух, похожая на ведьму, приняла ключи из рук старшей жрицы. Загремел ржавый замок. Казалось, что люди хотят проникнуть в старый, давно забытый склеп. Дверь, замок и сами старые служительницы-полужрицы – все это выглядело очень древним.

Но вот петли двери оглушительно завизжали. Их звук был так пронзителен и неприятен, что Гекатей содрогнулся. «Почему не смажут дверные петли маслом?» – подумал он. Позже понял, что скрипучая дверь является своеобразным приспособлением против всяких попыток открыть вход в святилище незаметно. Этот скрип и визг ржавого железа резонировал под мрачными сводами храма и вырастал в дикий рев, слышимый не только в пределах храмового перибола, но и далеко вокруг. Можно было на площади услышать этот странный звук, далеко не гармоничный, способный навеять тоску даже на веселого человека.