Великая Скифия - Полупуднев Виталий Максимович - Страница 161

– Да сопутствует тебе счастье в нашей встрече! – сказал Танай.

– Пусть вместе со мною в твой дом войдет удача во всем!

– Добрый гость – посланец богов!

– Рад видеть тебя, Танай!.. Но не скрою, изменился ты, старше стал.

– К пережитому раньше много добавилось. Горе старит.

– Видно, так!.. А где же… – Лайонак запнулся, сделал вопросительный жест, – где жену оставил, сына, отца?

Танай горько усмехнулся.

– Сын с дедом в надежном месте, далеко отсюда. А жена – не знаю где. Отняли ее у меня люди князя Дуланака! Два пса княжеских – Сорак и Гатак. А куда девали – не знаю. Хотел допросить их, да не успел, казнили их люди за лютость и злобу!

Танай потупился в раздумье.

– Садись, дорогой гость, – предложил он, спохватившись, – прости за невнимание. Ты голоден?

– Нет, я хорошо поужинал и даже вздремнул малость у огонька. Будем говорить о деле.

Они уселись против огня. Их лица казались багрово-красными. Танай расстегнул пояс.

– Потревожил я тебя, – начал он, – после совета с отцом. Решили мы, что, кроме тебя, нам не от кого настоящий совет получить. Не скрою, хочу многого просить у тебя!

– Рад помочь тебе советом и мечом!

Танай заговорил с горячностью. В его речах Лайонак сразу почувствовал крестьянскую тоску об оставленном родном пепелище, обо всем, что близко и дорого душе поселянина. Семья, родной дом, устоявшаяся размеренная жизнь – все это поломано, потоптано. Подобно смертоносному вихрю пронеслись несчастья над мирным селом, смели его с лица земли, а людей разметали по голой степи. Не одни оргокенцы оказались в отряде Таная, но и многие другие, испытавшие ту же участь.

Одних разорили постоями воины Палака, других ограбили роксоланы или понтийцы, третьих пустили по миру собственные князья. Неудачная война с Херсонесом нарушила равновесие среди скифских племен. Отощавшие степняки старались отыграться за счет земледельцев. Палак требовал рабочих рук для возведения дополнительных стен вокруг своей столицы. У крестьян выгребали хлеб, самих их гнали на работу, за сопротивление и протесты жестоко наказывали и обращали в полное рабство.

Маленькая кучка восставших крестьян-рабов быстро обрастала новыми добровольцами, озлобленными, доведенными до отчаяния и готовыми на все.

– Здесь, на этом ночлеге, со мною горсть людей, – говорил Танай, – зато – односельчане, оргокенцы. Преданы мне душой. Слово скажу – пойдут в любую сечу! Одни предки у нас, один алтарь родовой! И ошейники царь надел на нас одинаковые.

Он горько усмехнулся.

– А другие?.. Не так преданы, как эти?

– Другие?.. – Озабоченность глянула из глаз вожака повстанцев. – Другие пока тоже преданы… Но я не слеп и не глух. Нет среди них полного согласия… Люди разные…

– Чего же хотят они?

– Есть такие, что ничего не хотят, кроме добычи. «Дома и поля, говорят, мы потеряли, теперь ничего заводить не станем, разбойничать будем на караванных путях!» Они и своих пахарей не прочь обобрать среди белого дня… Другие стосковались по деревенскому житью, а как вернуться к нему, не знают. Таких большинство. Даже оргокенцы, вчерашние рабы, и те обращаются ко мне, спрашивают: «Что же дальше? Кого теперь бить пойдем? Или всю жизнь по степи бродить будем?.. Мы же, говорят, крестьяне, а не разбойники и не степные бродяги!..» Попробуй ответить им!

Танай в сердцах хватил кулаком по днищу бочонка. Лайонак с усмешкой на бритом лице поднял глаза. Их взоры встретились.

– Вот и я хотел тебя спросить о том же, – негромко, но отчетливо проговорил гость, – каковы цели твои? Рабский ошейник вы сломали, прямым обидчикам отомстили, а теперь, выходит, остановились среди степи и не додумаетесь, что дальше делать! Не то грабить своих и чужих, не то бросить мечи, да и разбрестись кто куда, на милость княжескую! Авось на кол не посадят!.. Надоело бунтарить, а?

Оргокенец с внутренним усилием развел руками.

– Не совсем так, – ответил он. – Правда, сначала мы дрались не думая, что из этого выйдет. Потом стало казаться, что сможем мы всех своих князей разогнать и у царя потребовать дедовских вольностей. Силу почуяли. Благо рати царские разбиты, мощь их ослабла. Вот, думали, увидит царь наше войско крестьянское и скажет: «Молодцы! Служите мне и плугом и мечом, а я за это вас землею и родовыми правами жалую!» Но царь молчит. Дуланак, его правая рука, враг и разоритель наш! И Напак, говорят, тоже около царя. Значит, возврата нет… Вот и началось среди людей брожение. А тут еще Диофант своих людей прислал. У многих после этого руки опускаться стали.

– Диофант? – с изумлением воскликнул гость, неприятно пораженный. – Чего же он хочет от вас? Не дружбы ли?

Боспорец не мог усидеть на месте, вскочил и, положив руку на широкое плечо собеседника, испытующе уставился в его смущенное лицо вспыхнувшими глазами. Тот ответил со вздохом:

– Ты угадал. Понтийский воевода зовет меня к себе, всех нас зовет! Обещает свободу, справедливость и землю! Все равно, мол, вы против царя воюете, мне помогаете, значит вы мои союзники, а Палаку – враги! «Теперь вам, говорит, один путь – под высокую руку Митридата! За разорение князей своих отвечать не будете, а за сопротивление Палаку награду получите!»

– Ну, а ты что сказал им? – не сдержался, закричал Лайонак. – Поверил словам хитрого понтийца? Обрадовался?

Строгое сухощавое лицо боспорца исказилось в язвительно-гневной гримасе. Он с силой тряхнул Таная за плечо. Оргокенец отстранил руку разгоряченного гостя и ответил не спеша, с достоинством:

– Проводил я понтийских посланцев и наказал не приезжать больше. Мы не предатели своей земли и отцовских могил. Сколоты мы, общий предок у нас – Таргитай!.. Но не все так ответили. Немало таких, кому понравились понтийские обещания. «Если, говорят, царь не жалует нас – пойдем к Диофанту! Будем жить, хлеб сеять, с эллинами торговать!» А Диофантовы соблазнители сейчас по деревням разъезжают, народ призывают присягнуть Митридату!

Лайонак в необычайном возбуждении забегал по хижине, захлебываясь от душившего его гнева.

– Изменники! – возмущался он, потрясая кулаками. – Хотят продать себя понтийцам за лживые обещания!.. Это ли не позор!.. Рабами понтийскими захотели стать! Подлым речам поверили, уши распустили!

– Не все, – с упреком возразил Танай, – не все поддались на обещания чужеземцев!.. Но скажи, Лайонак: а куда деваться людям? Камень на шею повесить, да в омут головой? Или в разбойники идти?

– А ты сам-то как думаешь?

– Вот пригласил тебя – подумать вместе… Сам так думаю: страшно, если крестьяне поверят Диофанту, перейдут на его сторону. Тогда великой Скифии конец! Чтоб не получилось этого, – поговори с царем. Без князей только. Пусть он псов своих, таких, как Дуланак или Напак, поуймет!.. Пусть перестанет народ бичами на работы сгонять, и запретит обижать и грабить пахарей его именем! И общинные права вернет!.. Тогда все за ним пойдут, как за отцом! Не сделает этого – останется он без крестьян и без хлеба!

Лайонак вытер лоб, заметно успокоившись. Подсел к Танаю, заговорил дружески:

– За то, Танай, что вы свободу себе мечом вернули, а князя разграбили, хвалю вас!.. Сказать не в силах, как это мне по душе!.. Но пойми ты, поймите все: еще враг есть, самый страшный – заморские завоеватели. Диофант, Митридат… Хотят они поработить Скифию, заковать ее в цепи на вечные времена!.. Где хозяевами станут понтийцы, там конец вольной жизни!.. Не испытали вы еще эллинского гнета, а мы, на Боспоре, уже задавлены им, еле дышим. И не от Диофанта свободы ждем, а от братьев скифов. От царя Палака.

– А мы против Палака и не шли, это он против нас пошел. Послушал князей своих, что нас оклеветали. Вот ты и раскрой ему глаза!

– Попробую! – ответил Лайонак с решительным видом.

– Только не забудь о свободе народной сказать ему. О праве общин на землю, на решение своих дел без князей. Бичами да поборами он пахарей не удержит!

– И об этом буду просить царя. И о тебе скажу, друг. Ты – верный сын Скифии!