Смерть волкам (СИ) - Чеблакова Анна - Страница 81

Ответом на его слова была вначале тишина, а потом воздух пронзили громкие ребячьи крики, и чего в них не было, так это ликования.

— Молчать! — крикнул Кривой Коготь, но успокоить разбушевавшихся волчат было не так-то просто.

— Мы хотим домой!.. Чёрта с два пойду в твою банду!.. Отпустите, пожалуйста!.. Сами знаем, что к чему!.. Я хочу домой!.. Я хочу на свободу!..

Из толпы вырвался мальчик лет семнадцати с повязкой на глазу и бросился бежать к сорванным воротам, обегая оборотней Когтя. Другие, крича, тоже бросились за ним, но тут шум перекрыл выстрел и юные оборотни резко остановились, а кое-кто и отбежал в сторону.

Зачинщик лежал на земле навзничь. Пуля, не серебряная, обыкновенная, попала ему в дельтовидную мышцу между шеей и плечом, и кровь быстро-быстро текла из раны, заливая землю и одежду юноши. Он пытался подняться, но всё его тело дрожало и не желало слушаться.

Кривой Коготь поднялся и подошёл к Шелну. Тот издал короткий глухой стон и дёрнулся, пытаясь отползти. Кривой Коготь поднял голову и посмотрел на детей, и его лицо было таким ужасным, что те из них, кто стоял к вожаку ближе всего, невольно отпрянули назад.

— Вот так мы поступаем с отступниками, — громко сказал Коготь и тут же резко опустил подошву своего тяжёлого сапога на шею юноши.

Раздался хруст раздавленного горла, изо рта мальчика густо потекла тёмная кровь. Он страшно захрипел и забулькал, и его глаз остекленел быстрей, чем пролетает птица.

… Прошло четыре дня. Все эти дни Веглао ощущала на своей правой ладони тёплую точку, оставшуюся после рукопожатия сильфа. Это означало, что он пока не доставил посылку. Наверняка ему пришлось задержаться — может, он попал в одну из первых гроз, которые уже прогремели на днях. Но чем дальше, тем крепче прорастало в груди Веглао семя тревоги. Мало ли что могло случиться: сильф мог пораниться, заблудиться, его могла задержать полиция — ведь через Воздушную Почту нередко сплавляются запрещённые товары. А может, что-то случилось с Тарлиди… Стараясь отвлечься от страшных мыслей, Веглао как-то раз сидела на земле, натачивая сосновые дротики, когда вдруг сидевший рядом Октай вскочил на ноги и изумлённо вскрикнул:

— Что это там?

Веглао подняла голову. Сверху, из-за верхушек деревьев, показался сильф. Его длинные волосы развевались на ветру, серебристые, похожие на стрекозиные, крылья мягко стрекотали за спиной. Он приземлился легко, но при этом слегка покачнулся, как будто от усталости. Лицо его было таким, что Веглао с внезапным холодом в груди поняла: случилась страшная беда.

— Что произошло? — спросила Веглао, вставая на ноги.

При виде её сильф горестно ахнул и развёл руками.

— Прости, сестрёнка, — глухо сказал он. — Вот твоя посылка. Некому её получить.

— Что? — тихо переспросила Веглао.

— Ликантрозория больше нет, — сказал сильф. — Я прилетел на пепелище.

У Веглао вдруг подкосились ноги. Она бы упала, если бы Октай вовремя не схватил её за руку.

— Его сожгли дней десять назад, — уныло продолжил почтальон. — Все, кто там был, погибли. Я имею в виду людей. В газете, которую я купил, написано, что его подожгли ребятишки, что там сидели. Но… — тут он перешёл на шёпот, — люди говорят, что это сделал Кривой Коготь…

Веглао сидела, опустив голову, и ничего не отвечала. Сильф подошёл к ней и протянул посылку и банкноту.

— Вот, держи, детка, — грустно сказал он. — Мне платить не за что — я ведь посылку не доставил.

— Да, спасибо, — проговорила Веглао, кивая головой и беря дрожащими пальцами свёрток. Цветок не завял — сильф поливал его исправно.

— Прощайте, — сказал почтальон и отошёл в сторону.

— Сильвьюла, — негромко произнёс он, и тут же крылья на его спине затрепетали, поднимая его в воздух. Помахав ребятам рукой, сильф улетел. Октай смотрел ему вслед, пока он не превратился в маленькую тёмную точку, а потом обернулся к Веглао.

Та сидела неподвижно, глядя куда-то в сторону. Почувствовав взгляд Октая, она медленно обернулась к нему, и ему стало холодно от ненависти в её глазах.

— Я убью его, — пообещала она. — Когда-нибудь я обязательно его убью.

Часть вторая

Глава первая

Сокровище

1

Город Ретаке со всех сторон окружает пустыня. Здесь она не песочно-жёлтая, как возле Клыкастых гор, а красная, словно покрыта не песком, а раскрошенными кирпичами. Сейчас, в мае, вся Великая степь цветёт и шелестит травой, но здесь никакой травы больше нет — разве что верблюжьи колючки, которых верблюды не едят, ибо нет здесь, в окрестностях Ретаке, никаких верблюдов.

У этого города давняя история, и почти вся она связана с университетом, который моложе самого Ретаке только на сорок лет. В прежние времена сюда отправлялись ребята не только со всей Бернии, но даже из Антьены или Ярглонии, но — времена изменились, границы Антьены закрыты, а ярглонцы понастроили своих университетов, крупных, качественных. Да и в самой Бернии нашлись города, чьи вузы далеко превосходили старый ретакский. К тому времени биологический и химический институты были заброшены окончательно, а кафедра словесности давно уже дышала на ладан. Но математический, физический, географический и исторический институты до сих пор ещё работали в полную силу, и год за годом новые специалисты разъезжались из них по всей стране, а кое-кто уезжал за рубеж, в Ярглонию или Тонское королевство, где жизнь была на порядок лучше.

Диплом в бернийских вузах защищали только в сентябре, спустя два месяца после окончания учёбы. Считалось, что выпускные экзамены отнимают очень много времени и сил у студентов, куда уж тут до дипломных работ. Но большинство ребят были очень недовольны этим: сдать бы всё сразу и отправляться в свободную жизнь, а так — целых два месяца ты ни студент, ни выпускник, ни на работу не устроиться, ни отдохнуть на каникулах как следует. А вот курсовых работ было в каждом году по две, по одной на семестр.

Эти курсовые были настоящим кошмаром для большинства студентов. Особенно трепетали те, кто выбирал себе в научные руководители профессора истории Генша. Впрочем, слово «выбор» тут не подходит — обычно к Геншу шли те, кто не успевал записаться к кому-нибудь другому. О жёстком и язвительном характере старого профессора ходили легенды, его боялись все — от робких первокурсников до разухабистых выпускников. Даже большинство преподавателей на дух не выносили Генша. Он всегда требовал со студентов работы объёмом как минимум страниц в тридцать, и придирался к уже написанной работе так, что у несчастных, проворонивших возможность писать работу у кого-то более сговорчивого, не было ни единого шанса откуда-нибудь сдуть. Подготовка к сдаче курсовых у Генша всегда проходила в атмосфере постепенно нарастающей паники. Защиту же «профессор Смерть» никогда не назначал на какой-то определённый день. Он просто оповещал ребят о дате, с которой можно начинать защиту, а потом уже в начале каждой пары спрашивал, нет ли желающих.

Два дня назад студенты-историки пятого, последнего курса увидели на стенде возле расписания объявление, в котором Генш сухо сообщал о том, что работы можно уже защищать. Большинство, как водится, схватились за головы. Некоторые только пожали плечами — за пять лет учёбы и не такое повидали. И только единицы улыбнулись, предвкушая победу.

Через два дня, медленным жарким утром, в которое было лень даже подняться со стула, ребята с пятого курса пришли на одну из последних в этом семестре лекций профессора Генша. Двадцать выпускников, молодых, весёлых и шумных, набились в светлую, с большими раскрытыми окнами, аудиторию нового корпуса. Лектор запаздывал, и, как всегда в таких случаях, в аудитории не утихали разговоры и смех. На дворе начало мая, до сессии ещё целый месяц, а после неё наконец-то свобода — как тут не радоваться? Мало-помалу разговор перешёл на больную тему — курсовые. Марней Гилорк громогласно заявил, что ему вообще не стоит волноваться — профессор Эшми, у которой он писал курсовую, поставит ему зачёт просто потому что «эта старая сова никогда не поймёт, что работа содрана». Гилорк вообще учился спустя рукава, но его многочисленные приятели и ещё более многочисленные поклонницы в один голос утверждали, что с такой красотой и такой наглостью (в их устах это звучало как «уверенность в себе») он всюду пробьётся и без пятёрок в дипломе. Сидевшая неподалёку от него отличница Киния, пухленькая шатенка с нежным цветом лица, презрительно вздёрнула носик и заявила, что уж она-то не собирается получать свою пятёрку за чужие труды. Подруга и подпевала Кинии Ольса, боязливая низкорослая девушка с жёсткими чёрными волосами, так и не избавившаяся к своим двадцати двум годам от малиновых прыщей на лице, промолчала, залившись краской — она не знала, с кем согласиться, с единственной подругой или с красавцем Марнеем, к которому, как и многие, была неравнодушна. Селни, один из приятелей Гилорка, перегнувшись через парту, крикнул через всю аудиторию: