Великое делание, или Удивительная история доктора Меканикуса и его собаки Альмы - Полещук Александр Лазаревич - Страница 26

Только сейчас до Матерна дошло все случившееся.,

Fro лицо стало приобретать осмысленное выражение. Он хотел что-то сказать, но Фрезер хорошим ударом оглушил его. Снизу, из подвала, пришли мои товарищи по отряду Сопротивления и вынесли Матерна.

— Он еще пригодится… — сказал Фрезер. — Теперь, Карл, вам здесь нечего оставаться, идемте с нами.

Все следующие дни через Динан двигались отступающие армии немцев. Силы Сопротивления вышли из подполья. И перед армиями союзников лежала, по сути дела, уже освобожденная нами Бельгия.

Нам вновь пришлось взяться за оружие в декабре 1944 года, когда танковые армии нацистов ринулись через Арденны к Динану. Застрявшими в снегу, километрах в десяти от Динана, танками закончилась эта последняя крупная авантюра Гитлера, главные силы которого были к тому времени разбиты или скованы героическими армиями Советов.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

«Преступления» рода Меканикусов. — Секрет красного лоскута

И вот пришла долгожданная победа! Жизнь понемногу входила в свою колею. Я стал работать на химическом комбинате вблизи Льежа, по целым месяцам я не приезжал в свой ставший совсем заброшенным дом в Динане.

Иногда ко мне приходил Фрезер. Он все время жил в огне политических схваток. Правительство Пьерло[33] приказало силам Сопротивления, мужественно боровшимся против фашизма, сдать оружие. Католики требовали возвращения короля-предателя на престол… Страна кипела, вновь поднимали голову фламенганы и рексисты.

Фрезер рассказывал обо всем этом с горящими глазами. Я любил этого человека, но не разделял его коммунистических взглядов. Мне казалось, что мир есть мир, что он хорош, каким бы ни был, и что все в конце концов устроится.

Иногда мы спускались вместе с ним в подвал, где в дни войны помещалась наша лаборатория взрывчатых веществ. Воспоминания о недавнем охватывали нас. И, признаться, здесь, в этом подвале, слова Фрезера казались не совсем лишенными смысла, как там, наверху, в комнатах, залитых солнечным светом, наполненных гудками пароходов, идущих по Маасу, и звуками пробуждающейся мирной жизни.

Вскоре я взял отпуск на несколько дней. Мы ушли вместе с Фрезером в Арденны. Бродили по проселочным дорогам, мима следов прошедших здесь танковых полчищ. Фрезер показывал мне памятные места боев, так как вместе со своим отрядом участвовал в марше по ликвидации Арденнского «выступа».

А когда мы вернулись в Динан, произошел случай, имевший самое глубокое влияние на мою последующую жизнь.

В первых числах мая я получил письмо. В нем говорилось, что меня хотят видеть по делу, связанному с моим отцом, Юстусом Меканикусом. Я отправился по указанному адресу. В небольшой гостинице Льежа меня ждал очень подвижной, несмотря на более чем преклонный возраст, человек. Он назвал себя. И имя его было мне знакомо, только я сразу не смог вспомнить, где и когда я его слышал.

— Много лет назад, — сказал мне Анри Рюдель, адвокат и «немного историк», как он себя отрекомендовал, — я знавал вашего отца, Юстуса Амедео Меканикуса. Вас тогда, простите, и в помине не было… В тысяча девятьсот восемнадцатом году я должен был неожиданно покинуть Париж… Для адвоката интересоваться — я бы сказал, слишком интересоваться — историей происхождения богатств некоторых влиятельных фамилий небезопасно… Да, да, голубчик! Мне так и хочется назвать вас Юстус, вы удивительно похожи на него… История Франции знает немало случаев самой страшной расправы с любопытными адвокатами. В дни Коммуны, в самые жестокие дни массовых казней, всех поразила особенно отвратительная, особенно жестокая расправа над Мильером[34]. Да, Мильер сочувствовал Коммуне, но уничтожен он был прежде всего как человек, осмеливавшийся разоблачить мошеннические проделки биржевых политиканов, друзей и соратников премьер-министра Тьера. Я сумел избежать расправы… Да, не удивляйтесь. Это было в двадцатые годы двадцатого столетия, но я получил достаточно ясные предупреждения и вынужден был покинуть Париж, покинуть Францию. Мне почему-то хотелось жить!.. — Рюдель рассмеялся. — Как, впрочем, мой дорогой Карл, как, впрочем, хочется и сейчас, а мне уже за восемьдесят, за восемьдесят, дружок… Только теперь я смог вернуться во Францию, только теперь!.. Все мои вещи были сохранены семьей привратника. Он сам, бедняга, давно умер. Все оказалось цело, свалено в одну из комнат, но цело. Даже письма, даже те письма, которые пришли ко мне сорок лет назад. Письма от людей, покинувших этот мир. Среди этих писем было и письмо вашего отца. Собственно даже не письмо, а огромный пакет, полный прелюбопытных бумаг.

Рюдель расстегнул свой портфель и вынул большой конверт. Чернила, которыми был написан адрес, выцвели от времени.

— Речь шла, — сказал Рюдель, — об установлении подлинности, а также переводе с арабского некоторых фамильных документов семьи Меканикусов, как я понял. Когда-то я специализировался по истории арабского Востока, возился со старинными рукописями, увлекался расшифровкой, экспертизой, стал близок к криминалистам Парижа, но мое любопытство… Да, так весть о смерти вашего отца застала меня в Южной Америке. О письме я ничего не знал. И вот я вернулся в Паряж. — Огорчаясь утратами и радуясь воспоминаниям, я перебирал старые письма, но мое особое внимание привлекли эти бумаги, особое! Перечитывая их, следя за удивительной судьбой этих документов, особенно одного из них, я вспомнил вашего отца. Его легко вспоминать. Необычная голова, глубокие глаза и эти кустики бровей… Но простите!.. Итак, все эти документы, несомненно, подлинны и, несомненно, отвечают тем датам, которые стоят на них. Подпись Роджера Бэкона… Но вы, кажется, забыли или просто не знаете, о чем идет речь?

— Очень хорошо помню! — поспешно сказал я. — Продолжайте, прошу вас.

— Я упомянул имя Бэкона. Вот этот-то документ, конечно, представлял для меня наивысший интерес…

Рюдель вынул из конверта старинный пергамент, Я сразу узнал его.

— Волею случая он сопровождал вашего предка Одо Меканикуса в странствиях, и вся его жизнь отразилась на оборотной стороне пергамента. Некоторыми специальными методами я выявил все, что когда-либо было на нем написано. Смотрите, запись, сделанная Роджером Бэконом, ясно видна и так, а вот, вглядитесь…:

— Здесь что-то написано поперек листа по-латыни… Я различаю слово «Константис»…

— Совершенно верно! — подтвердил Рюдель. — Эта надпись крупными буквами поперек пергамента не что иное, как мерзкое глумление над стариком Готфридом Компьенским, первым учителем Одо…

— Это та надпись, которую приказал сделать обманутый виконт?

— Совершенно верно! Для меня обнаружение этой надписи показалось важным. Если воспоминания Одо Меканикуса подлинные, а всё — и бумага, и чернила, и манера письма, и стиль — говорило за это, то оставалось выяснить: правдивы ли они? Вы понимаете, что воспоминания, действительно написанные в древности каким-либо лицом, могут и не быть правдивыми? Ваш славный мальчуган Одо Меканикус взял этот пергамент с виселицы, помните? Это им описывалось. Так почему же на оборотной стороне документа не было этой надписи? Непонятно… Тогда мне пришло в голову, что надпись могла быть сделана не чернилами, а чем-нибудь легко стираемым временем, например углем… древесным углем. Мне удалось установить, что это действительно так. Я вспомнил известный криминалистам случай времен первой мировой войны, когда неожиданно выяснилось, что германская разведка владеет способом проявлять все, что написано пером даже без чернил… Вы слышали об этом?.. Нет? Я сейчас не помню подробностей, но дело заключалось в том, что один из германских разведчиков предложил какому-то государственному деятелю Франции продать Германии за большие деньги военный секрет. Причем предложил ему послать письмо с изложением этого секрета на любой бумаге, написанным не секретными симпатическими чернилами, а простой холодной водой. Это предложение стало известным, и начались поиски. Оказалось, что как бы легко перо ни касалось листка бумаги, его острие рвет волокна верхнего слоя, разрушает их. Эти невидимые глазу разрушения проявляются при помощи паров металлического йода.