На что похоже счастье - Смит Дженнифер - Страница 52

Квинн всегда была бескомпромиссно честной; это было одно из качеств, которые Элли любила в ней больше всего. Даже сейчас, после размолвки, затянувшейся на несколько недель, Квинн, казалось, инстинктивно поняла, что должно беспокоить подругу больше всего, и подошла к оценке ситуации по-деловому, хотя у нее наверняка была к Элли тысяча других вопросов.

– Там упомянут и твой отец тоже, – добавила она, и в ее глазах промелькнуло понимание, хотя она вряд ли могла что-либо понимать.

Когда они были детьми, Элли сказала Квинн, что ее родители развелись. Это почему-то казалось ей более приемлемым объяснением, нежели правда, даже если бы ей было позволено ее рассказать. «Он в нашей жизни не присутствует», – объяснила она тогда, повторяя слова матери, когда та была вынуждена что-то ответить на вопрос одной из жительниц города в случайном разговоре в кафе. И он действительно не присутствовал в их жизни, во всяком случае в их с Квинн.

Элли не знала, запретила ли мать Квинн своей чересчур любопытной дочери лезть к подруге с расспросами, или Квинн, несмотря на детский возраст, сама поняла, что не стоит затрагивать эту тему. Как бы там ни было, все эти двенадцать лет они тщательно избегали разговоров об отце Элли, а теперь – когда у Квинн были все основания возмущаться и недоумевать по поводу этой зияющей дыры в их дружбе, этой темной тайны между ними – она вместо этого демонстрировала спокойное понимание. Им случалось ссориться по куда менее значительным поводам, и Элли не стала бы винить ее за такую реакцию. Но все-таки они не зря были лучшими подругами: стоило произойти чему-то действительно серьезному, как все их мелкие разногласия и пустяковые обиды были забыты, и Элли была благодарна за это Квинн.

– Все не так страшно, как ты, наверное, думаешь, – попыталась утешить ее Квинн. – Честное слово.

И все равно при упоминании ее отца у Элли ухнуло сердце. Она сделала глубокий вдох и попыталась унять трясущиеся руки. Она знала, что этим все и кончится, с самого утра, когда только увидела первую статью, с самого вчерашнего вечера, когда Грэм только занес кулак, если вообще не с того момента, когда он почти месяц назад появился у нее на крыльце. И все равно оказалась к этому не готова.

Она подумала об отце, таком неотразимом в своей яркой футболке и со своей ослепительной улыбкой, вспомнила его рукопожатие и неожиданно порадовалась, что у нее тогда не хватило мужества. Так было лучше. В конце концов, если он про нее не знает, он не сможет на нее разозлиться. Если бы сегодня утром все пошло так, как она планировала – если бы она постучалась к нему в дверь и он впустил ее, усадил за стол, чтобы они могли поговорить, если бы им удалось навести мосты через провал этих лет между ними, если бы она вышла от него не только с чеком, но и с номером телефона, с памятью о том, что было, и обещанием новых встреч, – теперь все это все равно растаяло бы как дым, как только «неизвестная девушка» стала бы известной.

Быть может, когда-нибудь потом, сегодня, завтра или послезавтра, он взглянет на фотографии, которыми, без сомнения, проиллюстрируют статьи, зацепится взглядом за что-то смутно знакомое, всмотрится в ее лицо – лицо собственной дочери, которую он бросил на произвол судьбы, – и будет ломать голову, кажется ли она ему знакомой благодаря голосу крови или благодаря чему-то еще. Он станет перебирать в памяти все улыбки, которые повидал, и все руки, которые пожимал, пытаясь выудить из нее девушку с рыжими волосами и веснушками, которая с невысказанной мольбой в глазах смотрела на него на празднике в тот день, безмолвно прося его, чтобы он почувствовал их связь, все понял, открыл глаза. Но даже тогда он, скорее всего, не сможет этого сделать.

– Я весь день пыталась до тебя дозвониться, – сказала Квинн и потянулась вскрыть одну из коробок, громоздившихся повсюду вокруг. Сморщив нос при виде содержимого, она проделала все то же самое со следующей и вытащила оттуда пакет тянучек. – Как только я увидела эту новость, я подумала, что ты должна об этом знать. Кстати, где ты пропадала?

– У меня телефон… сломался, – пробормотала Элли. Квинн протянула ей тянучку в зеленой обертке, Элли взяла ее и принялась теребить в руках. – Как там мама? Она очень…

На языке у нее крутились слова «рассердилась», «ругалась» и «расстроилась», но она понимала, что мамина реакция описывается всеми этими словами сразу, и не смогла заставить себя закончить фразу. Она представила себе, как мама открывает газету, заходит в электронную почту или слышит эту новость от кого-то на улице. Ее могли спросить о дочери, или о мужчине, с которым у нее когда-то был роман, или о Грэме и фотографах, величайшем скандале, равного которому их сонный городок, наверное, не видел со времени своего основания. У нее было столько поводов рассердиться, что выделить какой-то один из них было очень сложно.

– Я думаю, она просто волновалась за тебя, – сказала Квинн. – И я тоже.

Элли, уже некоторое время сидевшая с закрытыми глазами, вскинула голову.

– Спасибо тебе, – сказала она, закусив губу, и почувствовала, как владевшее ей напряжение самую малость ослабло.

На нее навалилось столько всего сразу – вся эта всплывшая на свет история и ее возможные последствия для мамы, вежливое рукопожатие с отцом, которого ей так и не довелось узнать поближе, невозможность попасть на поэтический курс в Гарвард, неотвратимо надвигающееся расставание с Грэмом (при одной мысли об этом у нее перехватывало горло и начинало щемить сердце), – что избавиться хотя бы от одного повода для беспокойства было облегчением. Что бы ни произошло между ней и Квинн этим летом – обиды, ревность, недопонимание, – все это, казалось, теперь было забыто. Их дружба была как тянучка: ее можно сколько угодно крутить, мять и растягивать, но сломать ее совсем было не так-то просто.

– Прости, что не говорила тебе об отце, – сказала Элли. – Я хотела. Ты себе не представляешь, как я хотела. Но мама всегда боялась, что этим все и кончится.

Квинн склонила голову набок:

– Чем именно?

– Что журналисты докопаются до правды и она станет известна всем и каждому, – объяснила Элли. – О том, кто мы такие на самом деле. И кто он такой. И откуда мы приехали.

– Элли, брось, – с легкой улыбкой сказала Квинн. – Да всем плевать на это с высокой горки. Сколько лет вы уже здесь живете? Ты думаешь, всех, кто вас знает, заинтересует какой-то скандал, который случился миллион лет назад?

– Ну заинтересовал же, – напомнила ей Элли. – Ты сама сказала, что все всплыло наружу. Все эти статьи…

Квинн расхохоталась.

– Да это там вскользь упомянуто, – сказала она. – Честное слово. Всех интересует исключительно Грэм.

Элли во все глаза уставилась на нее:

– Что?

– Как думаешь, о чем людям интереснее читать – о дочери Пола Уитмена или о девушке Грэма Ларкина?

– Я не его де…

– Поверь мне, – перебила ее Квинн и забросила в рот конфету. – Ты – она самая.

Элли откинулась на спинку стула и покачала головой в полном изумлении. Ее отец всю жизнь маячил грозной тенью где-то на горизонте. Его отсутствие в ее жизни ощущалось так остро, что превратилось практически в присутствие. И теперь мысль о том, что Грэм, с которым она только что познакомилась, оказался способен затмить его, поразила в самое сердце. Все это время она считала, что известность Грэма может разрушить ее жизнь, а он умудрился спасти ситуацию одним фактом того, что он – Грэм Ларкин. Для всего остального мира он был куда более важен, нежели отец Элли. И у нее ушел всего лишь миг на то, чтобы понять – и это понимание стало для нее некоторым потрясением, – что и для нее самой он тоже более важен.

Квинн запустила по столу еще одну тянучку, и Элли поймала ее.

– Мама все равно меня убьет.

– Возможно, – весело отозвалась Квинн, вновь став собой прежней. – Как ты смотришь на то, чтобы, когда она закончит тебя убивать, взять петарды и пойти запускать их на пляж? Можешь даже прихватить с собой своего ненаглядного, раз уж вас все равно вывели на чистую воду.