Небо войны - Покрышкин Александр Иванович - Страница 88

Однажды начальник штаба полковник Абрамович, который очень много помогал мне в первое время работы на новой должности, принес адресованную лично мне шифровку. Она была уже открытой.

Я спросил, кто читал ее. Начштаба ответил. Я пробежал глазами текст. Писали из Москвы. Там стало известно, будто бы в нашей дивизии много нарушений дисциплины, что я, как командир, якобы защищаю и оправдываю преступников. Мне все стало ясно: Краев при поддержке еще кое-кого хочет опорочить всю дивизию, ее боевые успехи и тем самым лично меня. Тотчас я отправил в Москву ответ: считаю информацию неправильной, в дивизии никаких нарушений нет, личный состав ведет успешную боевую работу. Для проверки прошу прислать инспекцию.

Такое положение, когда за моей спиной сочиняются клеветнические доносы, когда нет дружной работы командования, я дальше терпеть не мог. У нас с Краевым было совсем разное отношение к службе, к жизни, к людям.

Несколько дней спустя меня вызвал к себе командир корпуса. В его кабинете начальник штаба развернул на столе большую карту. Палец Утина остановился на одном из кружочков.

— Перебазируемся под Львов. Ваша дивизия, весь наш корпус включены во вторую воздушную армию.

— На Первый Украинский фронт? — спросил я.

— На берлинское направление, товарищ комдив! — обрадованно воскликнул генерал.

Мы взволнованно переглянулись. В словах генерала было то, что каждый из нас уже давно считал самым заветным. Из Львова через Польшу, равно как из Белоруссии, открывался путь в Германию. Мы готовились преследовать фашистские полчища до самого Берлина! Кто из нас, фронтовиков, мысленно не рисовал тот непостижимо радостный день, когда Красная Армия переступит границу гитлеровского рейха?! Кто не мечтал о личном участии в таком наступлении на главном направлении!

— Когда перелетаем? — спросил я, волнуясь.

— Там на днях начинается дело, если уже не началось сегодня. Мы должны быть под Бродами завтра.

Уточнив место первого базирования, я уже собрался идти, но генерал меня остановил:

— Командующий армией удовлетворил вашу просьбу. Краев переведен в другой корпус. Будете обходиться пока без заместителя.

— Хорошо, — с нескрываемой радостью отозвался я, чувствуя, что с моих плеч свалилась всегда угнетавшая тяжесть.

Дома я Краева уже не застал, он не пришел проститься со мной. Значит, от двух лет нашей боевой службы, которые иногда связывают людей надолго, даже на всю жизнь, у него в душе не осталось никаких добрых воспоминаний. А мне все-таки хотелось еще повидаться с ним, поговорить…

Утром полки, взлетев, взяли курс на север. Я шёл в боевом строю 16-го полка. Под крыльями проплывала украинская земля, ее поля, села, леса и реки. Стоял тихий, солнечный день. Под высокими белыми облаками небо было спокойным. Мы летели навстречу большим, решающим сражениям на земле и в воздухе.

20. Граница уже позади

Даже тогда, когда до Берлина было еще далеко, летчикам казалось, что он уже рядом. Мы не раз прикидывали в уме, сколько нам придется сменить аэродромов и карт в планшетах, чтобы появиться в небе над вражеской столицей.

А здесь, где приземлились полки и расположился штаб дивизии, наши летчики еще реальней, чем в Молдавии, ощутили свою близость к Берлину. Дело тут не только в расстоянии. Сосредоточенные в этом районе авиационные силы убедительно говорили о том, что мы готовимся к могучим завершающим ударам по врагу.

Прибыв по вызову в штаб воздушной армии, я увидел здесь целое созвездие известных боевых генералов — командиров авиационных корпусов и дивизий: В. Г. Рязанова, И. С. Полбина, Н. П. Каманина, Д. П. Галунова, П. П. Архангельского, В. В. Нанейшвили, А. Н. Витрука, А. В. Утина…

Бомбардировщики Полбина… Этот генерал сам водит армады «Петляковых», и по его команде на вражеские позиции обрушиваются сотни бомб. Он много внес нового в тактику бомбардировочной авиации. Штурмовики Рязанова, Витрука, Каманина сражались под Белгородом, за освобождение Киева, правобережной Украины. Какая могучая ударная мощь в их руках! Я с восхищением смотрел на высокого худощавого Рязанова, крепко сложенного, плечистого Витрука, приземистого Каманина. Помнится, Каманин вместе с другими участниками челюскинской эпопеи приезжал в наше училище, мы слушали его рассказ и мечтали о подвигах. Несколько корпусов истребительной авиации на одном фронте — это ли не доказательство нашего возмужания, преимущества нашей авиации над люфтваффе агрессора!

Сияя бритой головой, добродушный и строгий командующий армией генерал С. А. Красовский сначала кратко проинформировал командиров об обстановке на Первом Украинском фронте, а затем перед каждым командиром соединения поставил конкретные задачи. Нашему корпусу было приказано прикрывать с воздуха боевые действия танковых армий.

Намечалось новое грандиозное наступление. Красная Армия должна была освободить последние метры украинской земли, выйти на нашу государственную границу и начать разгром оккупантов в Польше. Осознав размах предстоящих боевых действий, я почувствовал некоторую тревогу: сумею ли обеспечить выполнение дивизией поставленных перед ней задач? Ведь по возрасту я был юнцом среди собравшихся здесь командиров соединений.

Перед началом наступления нашей дивизии приказали перебазироваться на новый аэродром, расположенный в нескольких километрах от переднего края. Из штаба корпуса поступило дополнительное указание: перелетать парами, на предельно малой высоте, в сумерках, чтоб противник не смог нас обнаружить и накрыть огнем артиллерии. Таких строгих условий раньше нам никогда не ставили.

Вечером я слетал на аэродром, осмотрел подходы к нему, маскировочные средства. На второй день пригласил к себе командиров полков — Бориса Глинку, Лукьянова, Крюкова — и дал им необходимые указания. С наступлением сумерек начался перелет. Пары с ходу одна за другой приземлялись на новом аэродроме. Перебазирование заняло два вечера.

В ночь перед наступлением люди почти не спали, готовились. На рассвете у боевых машин состоялись митинги.

Битва началась буквально на наших глазах. Со своего аэродрома мы хорошо видели, как после мощной артиллерийской подготовки, подкрепленной ударами с воздуха, лавиной двинулись вперед наши танки. С ходу прорвав вражескую оборону, они при поддержке артиллерии и пехоты стали развивать успех.

Настал и наш черед действовать. Противник бросил в бой свою авиацию. Мы ринулись навстречу «юнкерсам» и «мессершмиттам».

Я вылетел на задание во главе двенадцати истребителей 16-го полка. Нужно было перехватить на пути к фронту группу «юнкерсов» и «хеншелей», насчитывающую более сорока самолетов.

Их прикрывали «фокке-вульфы». Облачность не позволяла нам строить маневр по высоте, и я решил атаковать противника с ходу. Увидев нас, бомбардировщики встали в оборонительный круг. Но слабые стороны этого тактического приема мне и моим коллегам были хорошо известны. Мы противопоставили вражеской тактике свою: врываясь в центр круга, обрушивали на бомбардировщиков неотразимые удары. Атаки следовали одна за другой.

Вот пошли к земле первые сбитые нами «юнкерсы». Когда я, расстреляв второго бомбардировщика, начал разворачиваться для очередной атаки справа, над крылом сверкнула огненная трасса. Резким полупереворотом я уклонился от нее. Трасса внезапно оборвалась. Сверху пронеслись Сухов и Жердев. Молодцы! Это они выручили меня.

На одной высоте со мной появился «хеншель». Он прет прямо на меня. Я знаю, что он бронирован, что снаряды его пушек длинные и острые, как игла, — противотанковые. А мне, чтобы дотянуться до «юнкерса», нужны считанные секунды. Но «хеншель» тоже вот-вот откроет огонь. Если он успеет дать очередь, то моя «кобра» разлетится на куски. Я нажал на гашетку, и трассы пошли в цель. Раздался какой-то треск, и подо мной промелькнул силуэт «хеншеля». Неужели он упредил меня с открытием огня? Нет, моя машина ведет себя пока нормально. Гляжу, ко мне приближается «пятидесятка» Голубева.